Ласло возвращался домой, как побитый.
В маленькой печурке бушевал огонь. Рядом с ней лежала целая груда паркетной дощечки, промасленной, навощенной, — лучшее топливо на свете! У самой печки сидел усатый учитель и время от времени бросал в огонь очередную порцию топлива. И все же снять пальто никто не решался. Лысый Гондош даже не снял шляпы. Одна половина окна была занавешена одеялом, другая попросту заколочена досками. Небольшой квадратик стекла, всунутый между досками и укрепленный гвоздиками, когда-то оберегал от мух венгерский герб: сквозь стекло бледно просвечивал отпечаток королевской короны, двойного креста и широких полос. Председатель районного управления Немет, упакованный в свитер и шали, сидел у самого окна. Все остальные притерпелись к царившему в комнате полумраку и не замечали его, но Немету нужно было целыми днями читать и подписывать бумаги.
…Входная дверь вновь отворилась, и появились Поллак и Озди. Председатель чинно подал им руку.
— Просим нас извинить, господа! Опять пришлось «мало-мало работать», — пояснил Озди. Он расстегнул куртку и расположился поудобнее, заполнив собой огромное мягкое кресло. — Ну, что же, начнем?
Без всяких формальностей собравшиеся сразу же перешли к делу, продолжая словно только что прерванное заседание. В тот период заседать комитетам приходилось ежедневно. Без их участия работа районных управлений и не мыслилась. По всем вопросам решения принимались Национальным комитетом. Все работники и даже сам председатель управления были всего лишь исполнителями рождавшихся на таких заседаниях решений. Собирались к девяти-десяти часам утра, — точное время начала работы еще не было установлено. Ждали, пока прибудет хотя бы по одному представителю от каждой партии и, конечно, самые важные члены комитета — председатель и секретарь комитета, председатель управления, начальник районной полиции.
По обыкновению, первым попросил слова Андришко. Он говорил, что у него в полиции все еще только двадцать четыре человека, а нужно по меньшей мере в три раза больше, и просил представителей партии направить в полицию своих старых, надежных, демократически настроенных членов. Это он делал неизменно, изо дня в день. Каждый раз его вежливо выслушивали, и все, включая Сирену Форро, обещали начать кампанию за привлечение в полицию «старых, надежных, демократически настроенных членов партий».
Однако никто не принимал этих своих обещаний всерьез. «Старые, испытанные демократы» из партии мелких сельских хозяев мечтали о политике, но не о службе в полиции. Их мало увлекала перспектива получать два раза в день пустой казенный суп и нести тяжелую, опасную службу — иногда бессменно по целым суткам — без зарплаты, с неопределенной надеждой на вознаграждение в будущем. Партия мелких хозяев ограничилась, например, тем, что заставила, после проверки лояльности, вступить в свою партию двух офицеров старой полиции. Крестьянская партия в районе была очень малочисленна — в нее входили в основном учителя, чиновники, один художник, три артиста Если кто и шел в новую полицию, то это были печатники, рабочие с тарной фабрики и других небольших предприятий района — несколько социал-демократов, но больше — коммунисты. Для них служба в полиции была партийной работой.
Даже и среди руин, по бомбоубежищам, в зоне военных действий слухи распространяются будто на крыльях. К началу заседания все уже знали, что комендант не дал отсрочки, однако доклад Ласло все равно выслушали со вниманием. Коммунистическая партия внесла предложение: поднять всех, кто способен двигаться.
— Из этого станет видно, — сказал Ласло, — можем ли мы действительно представлять интересы населения.
Слушали молча, пока Ласло говорил, молчали и после того, как он закончил.
— Ну что ж! — заговорил наконец Озди. — Очень хорошо! Надо посмотреть, как выглядит все это на деле!
Неподвижно, словно изваяние, сидел председатель, разглядывая блокнот со своими заметками. Альбин Шольц открыл глаза, поудобнее уселся на своем табурете, как человек, только что проснувшийся, но собирающийся снова задремать. Маленький услужливый стекольщик побежал позвать Новотного. Тот вошел с папками под мышкой, поклонился, никому не подав руки, и уселся на стул у стены. По просьбе Озди он раскрыл одну папку, сделал паузу и, подняв глаза, заговорил:
— Уважаемый господин председатель, уважаемый Национальный комитет, господа…