— Сегодня ночью взломали аптеку на Аладарской, Иду и вижу: тащат всяк, кому не лень, лекарства. Вот я и распорядился: собрать все и конфисковать.
— Правильно сделали, и спасибо вам за это не только от меня, но и от имени всех больных, — вмешался седоволосый. — Только распорядитесь, чтобы…
— Вы все равно «налево» все лекарства сплавите! — напустился на него Капи.
— Простите, да что вы! — запротестовал седой мужчина. — У меня и отец и дед были аптекарями, вот и дочь моя тоже. Представься! — сказал он красивой девушке, выглядывавшей из-за его плеча. — Мы по всем рецептам отпускали, что, конечно, имелось. Даже в ту пору, когда многие аптекари вокруг — как вы изволили выразиться — уже пускали лекарства «налево». Я же говорю: если угодно, мы и здесь готовы отпускать лекарства.
Сечи удивленно взглянул на Капи.
— Не будем же мы в комитете еще и аптеку оборудовать. — И, повернувшись к аптекарю, спросил: — Есть у вас помещение, где все это хранить?
— Конечно! В лаборатории.
— Беретесь отпускать лекарства по всем рецептам?
— И сообщить районному врачу о наличии лекарств?
— Конечно, разумеется! — облегченно вздохнул аптекарь.
— Ну, тогда тащите все это обратно.
Двое «мобилизованных» поспешно подхватили бельевую корзину.
Когда они ушли, Капи достал из кармана большущий комок желтоватой массы и, блестя глазами, принялся показывать его райкомовцам.
— Знаете, что это? Масло какао! Самое драгоценное масло на свете. Считайте, что я достал для нашей партии килограмм сливочного масла!
— Где ты взял?
— Где-где! Там!
— Где — «там»?
— У аптекаря.
— А ну, верните аптекарю! Дай сюда!
Старик аптекарь от радости готов был руки целовать Сечи.
— О сударь! Да вы просто не представляете, какая это ценность! Какая ценность! У нас сейчас очень много больных с подорванным здоровьем. Их желудок не переносит лекарств. Приходится для них делать свечи. Вот эта масса, — он показал на желтый комок, — и есть жировая основа для свечей. О господа! Вы не представляете, сколько жизней вы этим спасаете!
Капи с упреком посмотрел на секретаря комитета, отказавшегося от такой драгоценности, и, бросив: «Доставай тут для вас!» — удалился, разъяренный.
А в «большом зале», как пчелы в улье, по-прежнему гудели посетители. Уже и полиция начала действовать, и районное управление приступило к работе, а люди все равно шли и шли сюда. Для них здесь была настоящая власть.
Пока обходили район, на столе у Сечи вырос целый ворох бумаг: заявления о квартирах, о кражах и даже о рождениях и смертях. Все эти вопросы относились к Ласло: он же передавал их в управление или в Национальный комитет.
Вот так, роясь, по обыкновению, в ворохе бумаг на секретарском столе, он и наткнулся на то заявление о приеме в партию. Почерк знакомый. Начал читать и на первом же предложении застрял: «По линии всех четырех дедушек и бабушек я — человек «левого происхождения».
— Чье это заявление?
— Не знаю, вчера тут один приходил… Капи настоятельно его рекомендует.
Ласло перевернул лист и внизу увидел подпись: «Ми-ай Штерн».
— Ну конечно, старый знакомый!
Сколько раз он видел эту подпись на накладных, векселях, квитанциях! С виду детский, но на деле выработанный и твердый почерк. Это же Штерн — оптовый торговец зерном! Что он у нас-то в партии забыл?
— Вот видишь!.. А он тут наговорил: и жену-то его нилашисты казнили, и на него самого облавы устраивали. На Поллака ссылался, — мол, и он в это время в их доме скрывался…
— Этот торговец убежден, что левые взгляды человек получает от дедушек и бабушек по наследству!
В ту ночь, когда патер Кун со своими палачами зверствовал в доме по Туннельной улице, Штерн был наверху, в своей квартире. Он слышал крики нилашистов, понял и то, что идут за ним. Перебегая по лестнице вверх с этажа на этаж, он добрался до чердака, а там через пробитую бомбой дыру вылез на изрешеченную осколками крышу. Искать его здесь нилашисты не стали. Он слышал, как облава ушла, слышал безумные вопли своей жены. Последние дни осады Штерн пересидел на чердаках, в покинутых жильцами квартирах. Страх за жизнь был сильней горя из-за жены. Впрочем, он еще надеялся, что жена останется в живых: красивая молодая женщина, с охранной грамотой гестапо… Уже после Освобождения он узнал, что всех схваченных в ту ночь патер Кун вывел на берег Дуная. Штерн с горя забыл даже перебраться в Пешт, чтобы там заняться бизнесом. Он все еще надеялся: вдруг свершится чудо! — и почти никуда не отлучался из дому. В первых числах марта до него дошли слухи, что на том берегу, в Пеште, кипит «большая жизнь». Каждая выбитая витрина, каждая подворотня теперь — магазин. Всякий, у кого есть хотя бы килограмм муки и несколько капель масла, печет блины и продает их по пяти пенгё за штуку. За кило сахару платят грамм золота или один доллар.