А дома его ждала пустая и холодная квартира. Андришко теперь почти не бывал дома: он нашел для себя пустовавшую, полуразрушенную квартиру, на первом этаже дома 171 по улице Аттилы. Если удавалось выкроить хоть полчаса свободного времени, Андришко спешил туда. Выбитые окна заложил кирпичами, раздобыл печку и теперь ждал только приезда семьи.
А Ласло возвращался по вечерам домой таким усталым, что порой у него не было ни сил, ни желания даже растопить печку.
В воскресенье, под вечер, — это было уже в середине марта, — вернулась Магда.
Магда сбегала наверх, к дантисту, за Кати, немного посидела, поговорила там.
Маленькая Катица бегала за мамочкой по пятам. Затем они вместе распотрошили принесенный Магдой узел.
— А там все еще осада? — допытывалась Катица.
— Где? — рассеянно, задумчиво переспросила Магда.
— Ну там, куда папочку нашего угнали?
— Да, там еще осада.
— А долго еще она будет?
— Не знаю, маленькая, думаю, теперь уже не долго.
— И тогда он придет домой?
Празднование 15 марта перенесли на воскресенье, на восемнадцатое. Проводили его объединенными силами трех смежных районов в бывшем спортивном зале. От здания районного комитета пошли все вместе, но маршировать по улице большой колонной комендатура не разрешила, опасаясь воздушного налета, — и шествие растянулось, растеклось маленькими ручейками. По улицам, то обрызганным бледными солнечными лучами, то покрытым тенью набежавших облаков, то вновь залитым солнцем, с грохотом катила конная батарея, тарахтели колеса армейских повозок. Изредка в сторону фронта проносились грузовики или назад, в тыл, — вестовая машина. Над городом было затишье, лишь где-то далеко, у самого горизонта, время от времени погромыхивало, словно там собиралась гроза. Возле Варошмайора демонстрантам повстречалась женщина. Она несла на руках в несколько раз свернутое грубое одеяло и вопила, как безумная. Ласло, Андришко, шедшие в самом начале длинной людской вереницы, остановили женщину, спросили, что стряслось. Женщина беспомощно хватала ртом воздух, и из ее причитаний почти ничего нельзя было понять. Кое-как разобрали, что она несла больного ребенка к врачу. А возле больницы, на перекрестке, русский часовой подозвал ее к себе, велел показать ребенка! Развернул и, ни слова не говоря, взял и проткнул его штыком. «Снизу его пырнул, а штык-то через горлышко наружу вышел! — вздевая к небу попону, вопила женщина. — А потом поднял его на ружье кверху и держит!» Она кричала, вопила, словно потеряв рассудок, и шла дальше по улице, потрясая одеялом.
И Ласло и Андришко, потрясенные, не знали, что делать. Молча пошли дальше. Перед больницей — полосатая будка, возле нее часовой с ружьем. Пожилой, с простым, добродушным лицом крестьянина и большими мохнатыми усами. Он словно принюхивался к ветру, чувствуя приближение весны, и с веселым видом поглядывал на небо. У него были голубые, как васильки, глаза и мохнатые брови дедушки Мороза. А на винтовке примкнутый, сверкающий на солнце, чистый, до блеска отполированный штык.
— Где та женщина? Идем! — дернул Ласло за рукав Мартона, но тот уже и сам повернулся и во весь опор помчался назад.
— Не видели вы женщину с одеялом в руках? — спрашивали они по пути. — Навстречу вам она шла!
Женщину видели все: члены партийного комитета, Национального комитета, служащие районного управления, но никто не мог сказать, куда она вдруг исчезла. Кое-кто даже останавливал ее, и она рассказывала им ту же историю.
— Но ведь это ложь! — кипя от негодования, кричал Андришко. — Проклятая нилашистка! Вражеский агитатор! Как вы могли ей поверить? — в отчаянии вопил он. — Ну и негодяйка! Какая наглость! Среди бела дня, прямо на улице! И вы дали ей возможность скрыться?
Они обежали весь Варошмайор, спотыкаясь о сорванные с опор трамвайные провода, петляя между воронками, заглядывая по пути в поперечные улицы и переулки. Однако женщины-провокаторши и след простыл. Заходили в дома, спрашивали людей.
— Белокурая, худая. Волосы растрепанные, одежда грязная, рваная, на вид лет тридцать — тридцать пять. В руках коричневое солдатское одеяло…
Такой никто не знал.
С трудом, тяжело дыша от быстрого бега и негодования, пустились догонять демонстрацию.
