Празднование прошло в полном порядке. Сделал свой доклад Поллак — по горкомовским тезисам. Ему поаплодировали, и многие даже подходили пожать руку.
И каким уж там скверным оратором ни был Поллак, а когда он выкрикнул: «Свобода!» — у многих мурашки по спине побежали, и весь зал прямо содрогнулся в овации. Во время пения гимна Стричко стоял с каменным лицом, он не раскрыл бы рот, даже если бы ему посулили буханку хлеба…
Затем из карманов появились вареная кукуруза, пончики со свекольным жомом, и участники, жуя на ходу, неторопливой, длинной вереницей двинулись по домам. На углу Вермезё подождали, пока подтянутся отставшие, чтобы всем вместе идти на общественные работы.
Домой Ласло и Андришко возвращались в этот вечер вместе. Работы во всем районе уже в основном закончились. По темным улицам там и сям, негромко, мирно переговариваясь, брели усталые люди.
— Может, зайдешь? — останавливаясь перед своим домом, спросил Ласло.
Пожалуй, это был даже не вопрос, а просьба: Ласло вдруг стало не по себе, когда он взглянул на свой облезлый, с забитыми окнами, дом, ставший ему таким чужим. Он боялся предстоящего вечера, бесконечно долгой ночи, одиночества.
— Не могу. Квартиру нужно доделывать. Через две недели откроют движение по мосту, семья приедет, — отказался Андришко.
А Ласло уже думал о том, как он сейчас поужинает кусочком прессованного джема, конфискованного во время одного из бесчисленных обысков и розданного всем, кто оказался в тот час в комитете. Потом заглянет к дантисту, проведает Катицу.
Трудно сказать, которое из пяти чувств шепнуло, подсказало ему, что в квартире не было тихо — в ней стало тихо: кто-то умолк, замер за дверью, когда в двери повернулся ключ, и теперь ждет его…
В длинной, в виде буквы «Г» изогнутой передней, уже насквозь пропитанной запахами засорившейся в дни осады канализации, он едва ли мог уловить аромат влажных досок наспех вымытого пола, только что состряпанного ужина, аромат женского тела. И все же необъяснимое волнение, какое-то предчувствие радости охватило его. Поэтому, войдя на кухню, он уже и не удивился, увидев перед собой и Магду и Кати, — не удивился, что та, кого он, сам того не сознавая, с нетерпением ждал изо дня в день, — здесь, рядом с ним! Какое-то новое, еще неизвестное и чужое, но уже захватывающее очарование появилось в этой женщине, в ее фигуре, в чертах лица, в движениях, в том, как она поднялась и пошла ему навстречу.
Что же переменилось в Магде? Чуточку пополнела? Разгладились морщинки на ее вновь округлившемся лице? Или просто порозовела за стряпней у горячей печи? Но ведь и прежде Ласло не раз видел ее раскрасневшейся от печного жара, любовался золотым отблеском ее волос, светлыми точечками в ее бархатно-теплых глазах.
«Она разыскала Фери!» — подумал Ласло и, уже почти убежденный в своем предположении, спросил бодро:
— Ну, какие новости?
— Да вы садитесь, ешьте! А я буду рассказывать. Мы ведь с Катицей поели.
Она рассказывала о жизни в Пеште, о его улицах, о том, как добиралась через Дунай туда и обратно. А маленькая Кати, положив ручки на стол и опустив на них милую мордашку, благоговейно слушала, слушала. Ее можно было бы сравнить с ангелочком, только художники никогда не рисовали ангелочков такими худенькими.
Свекольный жом почему-то показался Ласло удивительно вкусным лакомством, и Магда все подкладывала ему, приговаривая:
— Вы ешьте! Много его!
После четвертой плиточки Ласло остановился: то ли желудок стал меньше, то ли неловко было наедаться до отвала, когда вокруг такой безысходный и всеобщий голод.
Магда убрала тарелку, села, привычным, скупым движением руки оправила юбку и, словно переходя к главной своей новости, сказала:
— В партию я вступила.
Магда рассказала, что состоит в парторганизации V района, где у нее было больше знакомых, в том числе и в партийном комитете. Они-то и рекомендовали ее в партию. Удивлялись, почему не вступила раньше, еще здесь, в Буде, когда партия только создавалась. Мужа Магды Фери, как видно, они уж давно считали «сочувствующим», несколько раз на их квартире проводили нелегальные встречи. В свою работу, правда, подпольщики тогда ни его, ни Магду не посвящали, но Фабианы и сами никогда их ни о чем не спрашивали. Верили друг другу в молчаливом согласии. Товарищи твердо знали, что ни молодой ученый, ни его жена даже случайно не проговорятся, не выдадут их.
В V районе Магда каждый день бывала в комитете, создавала Организацию национальной помощи. Разыскивала мужа. Товарищи помогали ей. Предполагали, что Фери был схвачен в конце октября, — вероятнее всего, во время случайной проверки документов на улице. Покинув квартиру г-жи Шоош, он уж так и не добрался к тому знакомому, у кого намеревался укрыться. Поэтому и не подал о себе весточки. В нилашистском застенке он некоторое время сидел вместе с одним товарищем из XIV района. Затем, в начале ноября, нилашисты отобрали среди арестованных евреев и перевели их в лагерь Обуду. Но и там Фери, вероятно, оставался всего несколько дней, так как этот лагерь был этапным пунктом. Отсюда заключенных отправляли пешими колоннами дальше, в Германию. На этих перегонах многим удавалось бежать, вернуться в Пешт и здесь дождаться конца осады. Однако Магда так и не смогла отыскать никого, кто видел бы Фери на марше. Некоторые как будто припоминали ею, но очень уж неуверенно. Магда с поистине следовательской осторожностью взвешивала все возникавшие догадки, версии и пришла только к одному выводу: Фери в Германии. Только туда могли его вывезти…