Затем Магда принялась рассказывать Ласло о Национальной помощи, о созданной ими народной столовой, о выдаче продовольствия взаймы.
— Вы уж не сердитесь, — извинялась она, — что я так долго не возвращалась. Думала — несколько дней, а оно вот как получилось. Не хотелось мне возвращаться, ничего не разузнав, не испробовав все средства… Не сердитесь, что девочку свою вам навязала…
Она говорила все это таким тоном, каким просит прощения путник за причиненное беспокойство, перед тем как отправиться дальше. Ласло поднял было возмущенно голову, но так и не произнес ни слова. Да и что он мог бы сказать? Там, в Пеште, в V районе, у них уже почти пятьсот членов Национальной помощи, сорок коммунисток заняты в одной только этой организаций. А здесь, в Буде, они бьются, не зная, где набрать пятнадцать — двадцать человек для села. Да у них во всей-то партийной организации района пока еще не набирается столько коммунистов, сколько там в одной Национальной помощи! Там озабочены тем, что на улице Хонвед обрушились несколько домов и сильно пострадала набережная. Здесь же, в Буде, держат на учете те несколько домов, что еще не обвалились и не слишком сильно повреждены…
— Что нового у вас, в Буде?
— Хороним, — вздохнул Ласло.
— Я видела, на улицах многие работают.
— Да, основные магистрали уже стали проезжими… Хоть в какой-то степени…
Вдруг их внимание привлекли отдаленные крики и металлический звон. Мужские, женские и детские голоса хором выкрикивали только одно слово, два слога. Но тот, кто знал, в чем дело, разобрал без труда: «Патруль! Пат-руль!» Возглас подхватили уже в соседних домах, и вот по всей улице Аттилы зазвенел тревожный колокол.
Так было условлено с советским командованием района: если где-нибудь кто-то попробует нарушить порядок, совершить кражу, насилие, жильцы должны были бить сигнал воздушной тревоги.
Набат становился все настойчивее, вот уже и в соседнем доме ударили в рельс, а затем в эту какофонию звуков ворвалась автоматная очередь. Ласло вскочил на ноги.
— Пойду взглянуть, что там такое! — крикнул он, на ходу накидывая на плечи пальто, и выбежал на улицу. Магда легким своим шагом бросилась за ним.
Улица была залита рыжим то вспыхивавшим, то тускневшим заревом. Лайош и Магда выбежали на угол, к спускавшейся на соседнюю улицу лестнице. Внизу, на Вермезё, полыхали костры. В воздухе плыла тошнотворная вонь — смесь горелого мяса и бензина. Набат еще гремел, но уже тише и реже. И было в этом какое-то радостное волнение. Лайош и Магда спустились вниз по лестнице. Им навстречу шли двое русских солдат и двое венгерских полицейских с повязками на рукавах. Они вели закованного в наручники приземистого мужчину в русской военной форме. Один из полицейских нес автомат арестованного, другой взвалил на плечо здоровенный, до отказа набитый мешок. За ними, возбужденно шумя и галдя, двигалось человек сорок гражданских — мужчин, женщин и ребятишек.
— Что случилось?
В сбивчивой неразберихе голосов Ласло выхватывал только отдельные возгласы: «Хорошо, хоть госпожа Шоош не испугалась!.. Выбежала, ударила тревогу!», «До тех пор он уже весь четвертый этаж успел очистить», «А вон тот русский, армянин, шахматист, как прыгнет на него и мигом ему лапу вывернул!..», «Бандюга только в воздух и успел выпалить…», «Он уже бежать хотел, мешок бросил, как увидел, что патруль идет…», «Тетушка Хегедюш его сразу опознала, говорит, какой-то нилашистский начальник…», «Говорят, его уже и раньше видели…»
В беспокойном, трепещущем на ветру свете двух десятков костров сверкали стволы автоматов, медные пуговицы гимнастерок, лица людей. Человек в наручниках шагал торопливо, низко потупив голову, словно за спинами стражей хотел укрыться от разъяренной толпы. На одноглазом лице его смешались звериная ненависть и страх. На месте другого глаза был глубокий шрам, протянувшийся через всю левую половину лица, от лба до нижней челюсти, — словно кто-то рубанул его топором.