Озди сделал протестующее движение и замотал головой. Напряженность сразу же пропала, все задвигались, и не нашлось, кажется, никого, кто бы не согласился с протестом Озди.
— Нет-нет. Об отстранении не может быть и речи! — с трогательной нежностью взирая на Новотного, вскричала дантистка-психоаналитик Сирена Форро.
Однако Новотный еще не выложил на стол свой главный козырь.
— Недавно я выбрался в Пешт, в ЦК социал-демократической партии. Говорил там с несколькими видными деятелями, с которыми еще в прошлом поддерживал официальный контакт. Они сами, без всякой просьбы с моей стороны, предложили мне вот эти рекомендательные письма.
Новотный достал из портфеля несколько исписанных листов бумаги. Озди вынул очки, долго протирал их, прежде чем вздеть на нос, откашлялся и начал читать вслух. Самым длинным и самым теплым из всех было письмо одного из социал-демократических лидеров, в прошлом члена какой-то муниципальной комиссии. Но и в остальных письмах советник Новотный именовался «истинным венгерским патриотом», «человеком искренних демократических убеждений», «ярко выраженных антинемецких настроений», занимавшим «видное положение и сотрудничавшим с оппозиционными партиями в атмосфере сердечного взаимопонимания».
Словом, после этого не хватало только овации. Дух веселого умиротворения веял в зале. Многие вскочили со своих мест и поспешили пожать Новотному руку. Горячо поздравил его и Озди.
И только Андришко, задумчиво насупив брови, тихо покачивал головой. Ласло сидел, не зная, как быть.
У Андришко забот было хоть отбавляй. Советские оккупационные власти значительно расширили сферу деятельности новой венгерской полиции. Венгерские патрули уже самостоятельно, без советских солдат, расхаживали по улицам, целиком и полностью отвечая за порядок и общественную безопасность районов. На службу в полицию вернулось много старых сотрудников: и рядовых и офицеров. Но Андришко очень быстро убедился, что «старые» не только неблагонадежны в политическом отношении, но к тому же трусы и слишком избалованы. А новые, увы, были еще неопытны. Да и мало их было — всего пятьдесят человек вместе с двадцатью работниками политической полиции. Эта политическая полиция причиняла Андришко немало забот, и в особенности ее руководитель Стричко.
Андришко передал Кумича, как положено, группе политической полиции. Конвоиров для сопровождения арестованных не хватало, поэтому он ждал, пока наберется несколько человек, чтобы отправить их уже целой группой — в лагерь «Буда-Юг», где одни ожидали окончания расследования по их делам, другие, на кого не было политического дела — в основном хоть и нилашисты, но мелкая сошка, — работали по общественной повинности. (Работали?! Одна из проверок летом выявила, что никто из заключенных, конечно, не работал: большую часть времени они валялись на нарах, играли в карты, принимали визиты. Питавшаяся одной «баландой» охрана с возмущением наблюдала, как «арестанты» пожирали полученных в передачах жареных уток и паштеты из гусиной печенки. Одним словом, веселая жизнь шла в лагере «Буда-Юг»!)
Прошла добрая неделя, как вдруг Андришко обнаружил, что Кумич все еще в той же арестантской камере полиции: бывший дворник стоял с котелком у входа в подвал и ждал раздачи «баланды».
Увидев Андришко, Кумич отвернулся, прижался к стене.
— Как, вас еще не отправили?
А тот — глаза в землю, отвечает не разберешь что. И вид какой-то странный, словно он перепуганный и улизнуть норовит.
— Что с вами?
Молчит.
— Да говорите же вы!
— Со мной ничего, — проговорил Кумич после долгой паузы, по-прежнему не поднимая глаз.
— А ну, идемте-ка ко мне в кабинет.
Кумич долго мялся, потом нехотя пошел, заметно прихрамывая на одну ногу.
— Что это с вами?
Кумич, зло сжав губы, промолчал.
— Да говорите же вы: почему хромаете?!
Они дошли уже до кабинета Андришко, а Кумич так и не сказал ничего, кроме одного, совершенно очевидного — что у него болит нога.
— Ушиблись?
Кумич одичало глядел себе под ноги и не отвечал.
И только тогда Андришко пришло на ум, что он прежде даже и предположить не решился бы.
— Вас били?!
Лишь после троекратного требования говорить, когда Андришко заорал на Кумича, тот согласился сбросить ботинок. Андришко увидел опухшую стопу, в кровавых пузырях, местами гноящуюся, местами — просто со слезшей кожей. Андришко приказал отвести арестованного в камеру, а к себе вызвал Стричко. Руководитель политической группы не стал отпираться «Да. Бывает». Но когда он, желая успокоить Андришко, посоветовал ему: «Ты бы, Марци, лучше не вмешивался, а предоставил эти дела мне», — Андришко не выдержал и, что с ним редко случалось, взорвался. Орал что было сил, хорошо двери в приемной обиты — не слышно.