И только когда «брат» Понграц, через силу глотнув водки, открыл глаза и громко захрипел, Месарош опомнился.
А Капи, все слушавший, как Месарош опять и опять вспоминает про «индивидуальный террор», вдруг посоветовал:
— В полицию его!.. Точно, что это он?
И Месарош и Киш даже захлебнулись от бессилия выразить должным образом свою уверенность в этом — и только разевали рты да отчаянно размахивали руками.
— Ну, тогда поскорее тащите его в полицию. Пошли!
Они подняли «брата» Понграца, усадили его. На ногах стоять он не мог, пришлось его поддерживать с двух сторон. Но когда выбрались на улицу. Понграц пошел уже «своим ходом», и надо сказать — достаточно твердо.
Андришко сначала выслушал пространное повествование Капи о том, как в дворницкой приходил в себя нилашист, затем — рассказ двух приятелей о прошлой деятельности «брата» Понграца. Отослав всех троих, Андришко приказал полицейскому привести задержанного к нему.
«Опять разозлится Стричко», — подумал он и тут же забыл об этом. Между тем ему следовало бы считаться с тем, что в душе маленького горбатого часовщика скопилось уже много обиды, непонимания и бессильной, но горькой злобы, которая с каждым днем ширилась, росла в Стричко, словно ядовитый гриб мухомор.
Двое конвоиров привели Понграца. Андришко кивком головы отпустил их, а Понграцу указал на кресло возле письменного стола:
— Садитесь. И рассказывайте все, как на духу!
…Опять этот взгляд испуганной собаки, каждый миг ожидающей удара! Сколько раз он уже видел его за последние недели — и у Кумича, и у многих других арестованных. И всякий раз ему делалось муторно. Нет, Андришко не чувствовал при этом ни превосходства, ни могущества — одно только отвращение и еще, неизвестно почему, — стыд.
Андришко подошел к окну, встав спиной к Понграцу. Окно было широкое, в две створки, разделенное на маленькие клеточки. Самые верхние из них были уже застеклены — мутными, пузырчатыми квадратиками: в Чепеле из отходов, бутылочного боя начали делать стекло — плохое, тонкое и хрупкое, часто крошащееся от одного прикосновения алмаза, но все же стекло — «церковное, образца сорок пятого года». Линия домов, стоявших напротив, проглядывала сквозь них смутно, в уродливых изломах.
Понграц говорил все более и более связно и толково. Наконец-то, впервые за столько месяцев, он встретил человека, готового выслушать его длинную историю. Вначале он рассказал о том, как нилашисты схватили его и даже намеревались прикончить, как он скрывался от них вплоть до дня Освобождения. Потом он вернулся назад и рассказал все с самого начала, то есть с своего злополучного реферата по финансовому делу.
Нилашисты действительно арестовали Понграца, обвинив его в ротозействе, благодаря которому сбежали Месарош и Киш в тот бомбообильный январский день. «Брат» Тоот, нилашист с развороченной ударом топора рожей, прямо заявил Понграцу, что предаст его суду военного трибунала. И Понграц очутился на чердаке, заняв место Месароша и его друга. Тем временем нилашистский штаб перебрался во Дворец почты, а здание штаба, глядевшее окнами на Дунай, заняли немецкие артиллеристы-наблюдатели. Они-то и нашли на чердаке раненого, потерявшего сознание парня, одетого в нилашистскую форму. Понграц угодил в подземный госпиталь под Крепостной горой. Ухаживала за ним прыщеватая немка с белокурыми, жирно поблескивающими волосами. Сестрица была полнотела, но выпиравшие из-под белого халата формы, призванные олицетворять сокрытые в ней материнские чувства, были, пожалуй, великоваты даже для пресловутой немецкой сентиментальности. Впрочем, у Понграца не было никаких оснований жаловаться на медсестру: она, со своей стороны, сделала все для того, чтобы он поправлялся не слишком быстро. А так как в госпитале не хватало обслуживающего персонала, то сестре не составило большого труда после излечения Понграца пристроить его в операционную, «врачом». Понемногу парень сменил и свой наряд: вместо нилашистской униформы и сапог он был одет теперь в штатские брюки, ботинки и старый, перепачканный кровью докторский халат. Понграц был старателен, прилежен и делал все, чтобы начальство заметило это. При его наивно-глуповатой внешности он был малый не дурак. Первые четыре года после окончания начальной школы он учился в гимназии, поэтому латинские словечки в устах врачей казались ему старыми добрыми знакомыми. Да и сама медицина заинтересовала его. Словом, очень скоро Понграц стал самым усердным и самым понятливым санитаром в госпитале. Освобождение Венгрии принесло Понграцу новые волнения. Начальник госпиталя, немецкий полковой врач, решив покинуть госпиталь и попытаться вместе с войсками пробиться сквозь окружение, оставил своим советским коллегам запечатанный пакет. В нем немец призывал их к гуманности и рыцарскому обращению с ранеными.