Магда не относилась к числу женщин, наделенных той броской красотой, что заметна сразу всем — и мужчинам и женщинам — с первого взгляда. Ее можно было видеть десятки раз, но так и не разглядеть в ней ничего примечательного. Паспортное описание ее тоже было самым заурядным, мало что говорящим: «Волосы русые, глаза карие, лицо овальное, рост средний, нос правильный, рот правильный, особых примет нет». На фотографиях лицо у нее всегда получалось испуганно-настороженным, официальным, ничего не выражающим. Они и не походили на нее, эти ее фотографии. Да и друг на друга тоже не походили.
«Глаза карие!» Но сколько их на свете, этих карих глаз, — и какие они все разные. Нет, беден наш язык, не найти в нем нужных слов. Одни карие глаза выглядывают из-под густых бровей, из-за частокола ресниц, словно ядрышки каштана из приоткрывшейся скорлупы. От них так и веет летним зноем… А есть и другие карие глаза: большие, словно полированные агаты, под тонкими прозрачными веками, под изогнутыми по-турецки бровями… Карие глаза газели! Красивы и те и другие, первые — особенно в веселье, вторые — в печали. В сравнении с ними глаза у Магды, пожалуй, и не были красивыми. Брови тонкие, нехарактерные, глазницы мелкие, взгляд немного испуганно-удивленный, детский, скорее вбирающий в себя, чем выражающий что-либо. Но стоило человеку заговорить с ней, менялся их взгляд, и даже не взгляд, а сами глаза: становились светлее, лучистее, а в глубине вспыхивали яркие золотые искорки. Порой они странно голубели, отливали нежной лазурью и ласкали и веселили человека, напоминая ему одновременно и о серьезной красоте жизни, и о величественных радостях человеческого призвания. Разумеется, все эти свойства совсем не фотогеничные, да и от полицейского чиновника тоже не потребуешь, чтобы он их занес в паспорт.
«Рот правильный». Когда ее губы смыкались, они образовывали две тоненькие, едва изогнутые линии; но верхняя была чуточку короче нижней и потому почти всегда слегка приподымалась, открывая белизну зубов. Если понаблюдать за ее губами, когда она разговаривала, можно было подметить, что каждая из них вела как бы самостоятельную жизнь. Эти две тоненькие, едва изогнутые линии были куда живее, выразительнее и — для того, кто их полюбил, — желаннее, чем самые ярко накрашенные, самые пухлые губы. У Магды был слегка желтоватый оттенок кожи, подобный фарфору цвета слоновой кости. Но и он, этот цвет, постоянно менялся, то бледнея, то розовея. Даже хорошему художнику было бы нелегко написать с нее портрет…
Роста Магда была действительно среднего. Ей исполнилось двадцать шесть лет, но она легко могла сойти и за восемнадцатилетнюю девушку: чувствовалось, что она останется такой до тридцати шести, а то и до сорока лет. Пышная, тугая грудь и другие округлости легко обращают на себя внимание. Женственность Магды была в ином. Как все женщины в ту пору, она ходила в брюках и в надетых один поверх другого пуловере, жакете и плаще-дождевике. Но и в брюках Магда казалась подростком, с ее узкими бедрами и тоненькой даже для мальчишки талией. Не пышные формы, но мягкие, изящные движения придавали ей необычайную привлекательность и женственность: когда она садилась, скрещивая на коленях руки, когда наклоняла голову, внимательного наблюдателя поражала изумительно красивая линия спины, шеи и прически. Воспроизвести, изобразить эту непроизвольную гармонию ее движений было бы невозможно. Магда была сама той стихией, из которой выводятся законы гармонии.
Такие женщины влекут к себе не сразу. Так, наряду с резким, грубым вкусом жирного, наперченного жаркого, чесночных колбас, голубцов существует скромный и неповторимый вкус корочки свежевыпеченного хлеба; наряду с сильным и отчетливым ароматом лилий, нарциссов и роз есть аромат стерни в летний вечер, аромат осеннего леса. Имеют свой, особенный запах мебель и книги, человеческое жилье зимой. Есть вкусы и запахи, уловить которые могут лишь органы чувств, обретшие определенную культуру, — и тогда на них действуют сообща очарование привычного и таинственность незнакомого нового.