Заботы причиняют не только природа, не только вещи и стихийные силы, но и люди. К счастью, перестал появляться на заседаниях Национального комитета Озди — с его вечными сомнениями и возражениями: прослышал откуда-то, что крестьяне Нограда, ютящиеся в горах на крохотных лоскутках земли, собираются разделить его имение в несколько сот хольдов, — и; заполучив в ЦК партии мелких хозяев какую-то командировку, укатил туда. Общественные работы были теперь в ведении Новотного. Жилищный и инженерно-строительный отдел тоже. Нельзя было сказать, что Новотный вел дела халатно или недобросовестно. И все же Ласло казалось (может быть, неприязнь Сечи к Новотному возбуждала и в Ласло подозрительность), что в Новотном под маской усердного труженика кроется коварный враг. Но дела на комитете обсуждались мелкие, и по ним никогда не возникало споров.
О пятикомнатной квартире в доме по Рождественской улице Саларди узнал от председателя квартального комитета. Ласло просмотрел весь список — эта квартира в него не вошла.
— Ах, эта? — Новотный улыбнулся, не то извиняясь, не то со снисходительностью взрослого по отношению к ребенку. — В ней живут двое больных стариков. Настроены вполне демократически. Он — в прошлом заместитель министра, либерал. Наверняка вы слышали его имя. Я считал неприличным…
— Вы должны были составить полный и точный список, — возразил Ласло. — Ничего не решать самому.
Но нет, Новотный и не ждет повторных распоряжений:
— Пожалуйста! Я уже включаю в список и эту квартиру. Вот здесь есть еще место… Конечно, конечно…
Такими — и не больше — были их разногласия.
Магда с маленькой Катицей занимала в квартире Ласло большую «комнату-убежище», сам Ласло остался в маленькой комнатке с окном во двор. Когда позволяло время, Магда убиралась, приводила в порядок квартиру.
— Смотрите, что я нашла! — вошла она к Ласло как-то вечером, держа в руках сложенный вчетверо грязный, пыльный листок бумаги.
Протягивая бумажку, она слегка покраснела, и Ласло понял: прочитала. На бумажке были стихи — одно из немногих стихотворений, написанных Ласло за всю его жизнь. Стихотворение посвящалось Бэлле. Ласло расправил листок и начал читать с любопытством и таким странным чувством, словно он не только не писал его, но и вообще никогда не видел в. глаза. «Бэлле, июль 1944». Он покачал головой и усмехнулся. Значит, за несколько дней до ее отъезда. За несколько дней до того, как она сообщила об отъезде? Всего девять месяцев назад? Он был потрясен и, не зная, что делать с листком, вертел его в руках. Любовь, стихи!.. Словно не он собирался когда-то стать поэтом!.. И вновь все те же слова, прогоняющие заботы, угрызения, желания: «Ничего, как-нибудь потом…» Ласло поужинал, а листок, забытый, остался лежать на столе.
Но нет, даже и в этом полузабытьи наползающих друг на друга сроков Ласло все равно не мог не заметить того странного, болезненно-щекочущего ощущения, имя которому была ревность. Не мог он, конечно, не заметить этого или чего-то очень похожего в Магде, в том даже, как она подавала ему ужин. Он даже успел разглядеть, что при огоньке свечи глаза у нее были густо-густо синими, словно темно-синий, почти черный бархат. Но тут же все это заслонилось, было стерто, словно губкой со школьной доски, все той же мыслью: «Как-нибудь потом». Снова остаются только заботы о 1 Мая, об опасных развалинах, о квартирах, о районе…
Именно они, эти заботы, помешали ему заметить, что Магда стала реже говорить, тосковать, вздыхать по мужу. Или, может, он заметил, но объяснил-то так: ждет окончания войны, отложила, как и я сам, все личное на «как-нибудь потом».