Граф оказался добродушно-лысым, пузатеньким дяденькой; ходил в галифе, сапогах, в куртке и потертой, некогда зеленой шляпе. Вставал он рано, чуть свет, кричал на слуг, объезжал имение — иногда верхом, иногда в двуколке. Его шумная энергия, мужицкая грубоватость никак не вязались с тишиной, размеренностью и вечными, непоколебимыми ритуалами жизни, царившей в самом графском доме. Андраш тоже вынужден был делить эти занятия с отцом. От военной службы он освободился, приняв на себя множество всяких обязанностей и должностей по линии областного помещичьего союза, заготовительных органов и даже местной противовоздушной обороны. И если даже все эти должности были не чем иным, как красивым камуфляжем, время от времени ему все же полагалось кое-где показываться и делать вид, что он и в самом деле что-то делает. Из города он привозил сообщения о положении на фронте, но о них в доме говорили мало, глядя навстречу будущему с какой-то непоколебимой уверенностью: с кем-кем, но с ними ничего не может случиться. Фронт замер на одном месте. Русские штурмовали Будапешт.
— Не знаю, что останется от города! — иногда вздыхал Андраш.
Отец свертывал газету, неторопливо откладывал ее в сторону и, словно какую-нибудь остроту, произносил всегда одну и ту же фразу:
— Да, немного от него останется!
Иногда они вчетвером выезжали верхом. Старый граф ухаживал при этом за Кларой, делая это довольно недвусмысленно: он всегда знал, как лучше ухватить, за что поддержать, пока помогаешь даме спрыгнуть с седла. Но серьезная опасность с его стороны Кларе, как видно, не угрожала: граф как бы прикидывал про себя, чего тут больше — выигрыша или риска. Возможно, он боялся осрамиться и особенно боялся жены.
Графиня — женщина лет за сорок — все еще очень красивая и величественная, как статуя, была приветлива к гостям, но, где только могла, избегала их общества, ссылаясь то на мигрень, то еще на что-нибудь. Ни о чем, касавшемся семьи, никогда в присутствии обеих дам не говорила, на «ты» с ними не переходила.
Бэллочку Клара едва узнала. Она сильно загорела и как-то по-деревенски опростилась. Может быть, волосы, три месяца не видавшие парикмахера, были тому причиной. Бэлла зачесывала их теперь гладко, либо закладывала в пучок, либо, как школьница, перевязав сзади ленточкой, распускала по спине «конским хвостом». Даже походка стала у нее другая — словно она отвыкла от гладкого асфальта, приучившись к ухабам и водомоинам проселков, тропинок, карабкающихся по горным виноградникам. Но особенно удивило Клару другое: Бэлла очень часто была теперь мрачной, раздражительной, дурно настроенной. Она приехала сюда в качестве невесты Андраша с замашками дамы, избалованной вниманием пештских поклонников, готовых выполнить любое ее желание. Однако достаточно было одного тихого, но решительного заявления графини — Клара узнала о нем сразу же по прибытии, хотя и не от Бэллы, — чтобы всяким иллюзиям был положен конец. Она сказала твердо, что сын ее не женится раньше тридцати лет и что вообще мужчины до тридцати не способны найти достойных им женщин. Андрашу было двадцать два года, Бэлле двадцать пять. А в остальном, при всей набожности графини, она довольно снисходительно отнеслась к тому, что под одной крышей с ее семьей живет любовница сына. Но именно так: любовница. Это было видно хотя бы из снисходительно-сострадательного внимания, с каким она относилась к дочурке Бэллы, — часто брала ее с собой гулять, в церковь, рассказывала ей сказки, играла с ней. «Ребенок не должен ничего видеть, он не понимает».
Андраш был очень внимателен к Бэлле за столом, в обществе. Как-то раз Бэлла обронила, что ей очень недостает музыки. Лишь на миллиметр шевельнулась при этих словах бровь графини, но Андраш отказался от задуманной с вечера охоты и весь день крутил патефон. Графиня как бы пользовалась присутствием Бэллы, чтобы довершить обучение сына тому, как джентльмен должен вести себя по отношению к женщине.
Клара никогда, даже для самой себя, не облекала это в слова, но видела совершенно отчетливо: Бэлла допустила свой самый большой просчет именно там, где ожидала наибольшего светского успеха. И своим женским инстинктом Клара чувствовала — нет, отчетливо видела — причину этого просчета, особенно когда Бэлла в минуты откровенности начинала говорить о Ласло Саларди, вспоминать о днях их любви.