После совещания Саларди отошел в угол и долго разговаривал с каким-то худощавым, пожилым человеком. Г-жа Шоош подметила: лицо у него озабоченное, усталое. Да и весь он был озабоченный, усталый и немного грустный, в помятом, с обтрепавшимися рукавами костюме. При одном взгляде на него г-жа Шоош ощутила одновременно и желание расплакаться, и какую-то волну тепла в груди. Тот, кто казался ей таким сильным, таким особенным, — оказывается, простой смертный и к тому же печальный человек. Надо действовать! — решила г-жа Шоош, осознавая свое сладкое, волнующее призвание.
Под предлогом сбора жильцов на собрание она побывала на квартире у Ласло, когда его не было дома. При виде кое-как заколоченных неоструганными досками окон, неприбранной и не слишком чистой постели, скрипучей солдатской койки и вообще всей этой жалкой, бездомной нищеты она едва удержалась, чтобы не расплакаться. И эти соседи по квартире: крикливые, неприятные люди. Они даже понятия не имели, что под одной крышей с ними живет — и как он только может здесь жить? — руководитель их же района! Не знали, когда он бывает дома, что ест! Стоят, пожимают плечами… Ванной пользоваться невозможно. Новые жильцы — поскольку дымоход у них завалился — вывели трубу своей печки просто в ванную. Дальше дым клубами валил через выходившее из ванной во внутренний двор маленькое оконце, а ванная превратилась в своего рода коптильню; холодная сажа садилась на все толстым, жирным слоем Что за люди, как же так можно жить! А он-то, он-то, бедняжка! О, господи… Тайком она прибрала комнату Ласло, а на ударный воскресник принесла с собой обед на двоих, — знала, что перед ее рулетом с маком не устоять никому.
Может быть, Ласло и пришлось бы по душе все это внимание, не будь во взгляде, в улыбке г-жи Шоош чего-то такого, от чего он инстинктивно шарахался, как от огня. Это «что-то», между прочим, заметили и Андришко и особенно глазастая Жужа и начали подтрунивать над Ласло.
Поговаривали, что «сочувствующих», отличившихся в предмайской работе, будут принимать в партию. Сечи уже просматривал, отбирал наиболее подходящие заявления о приеме. Похоже было, что количество членов партии в районе к маю достигнет сотни, а может, и перевалит за нее. В одной только типографии, где раньше членами коммунистической партии были Пал Хорват и еще несколько молодых рабочих, организация выросла теперь до сорока человек — в основном за счет женщин: упаковщиц, подсобниц. Вступали в партию рабочие и с других предприятий. На толевом заводе, например, даже хозяин подал заявление. Завод получал заказы от компартии, вот он и счел своим долгом вступить. Его приняли: заводик был крохотным, с полутора десятками рабочих. Хозяин, в прошлом сам рабочий, всю войну оставался в профсоюзе и работал в цеху вместе со всеми. Человек он был ловкий, хитрый. Очутись он в других условиях, через десять лет превратил бы свой заводишко во вполне серьезное предприятие. Сейчас же и он решил стать коммунистом.
Подал заявление и некий Сентгали, бородатый учитель из мужской гимназии. Борода отросла у него за время осады, но после Освобождения он не только не сбрил ее, но и особенно стал ее холить, обнаружив однажды, что эта борода делает его похожим на Маркса. Сам по себе Сентгали был неплохим человеком, но Сечи, едва заслышав голос новоявленного Маркса, спешил спастись через бывшую ванную, предоставляя разговаривать с ним Саларди или Поллаку. Дело в том, что бородач написал текст к оратории какого-то своего родственника и теперь донимал всех бесконечными рассуждениями о том, как хорошо было бы исполнить эту «Победную ораторию» где-нибудь на площади, под открытым небом. «Разумеется, строго в партийных интересах».
Подал заявление в партию и доктор Тегзе — худой, охромевший за время осады молодой человек. Он был теперь старшим квартала. А однажды в комитет прибежала взволнованная Гизи Шоош и заявила: ей нужен Саларди, только Саларди! Она искала Ласло целый день напролет — желая из рук в руки и только ему передать то, что могла бы передать любому другому члену комитета, — заявление о приеме в партию.
Накануне ударного воскресника в каждом доме она провела собрание жильцов, где буквально слово в слово повторила речь Ласло, переняв все: его интонацию, жесты. А после собрания отводила кого-нибудь из жильцов в угол и с усталым, озабоченным видом беседовала с ним.