— Верно.
Напряженность заметно ослабла. Только Сакаи продолжал отмалчиваться. Посылка организатора ЦК практиковалась обычно в случаях, когда районный комитет допустил какую-нибудь грубую ошибку или оказался неспособным к руководству.
— Кто вел переговоры с коммунистами?
— Мы же.
— Ну, а теперь и я буду в них участвовать. Вот и все! — Хайду, улыбаясь, обвел взглядом всех присутствовавших. — А теперь — за дело. Перейдем к текущим делам! Продолжайте, будто меня и нет здесь вовсе.
— Но все же, — заговорил Сакаи, и голос его стал хриплым от волнения. — Или, может, мы что-нибудь не так сделали? Ничего про это тебе не сказали в ЦК?
Хайду небрежно махнул рукой.
— По правде сказать, в ЦК мало что знают о будайских районах.
Запинаясь, Сакаи приступил к повестке дня. Не скоро вернулась к нему его обычная твердость. Он начал перечислять, кто из членов комитета и где должен провести собрания, как нужно собрать на воскресенье обещанных пятьсот человек.
— А зачем вам эти пятьсот человек? — перебил его Хайду. — Что такое у вас намечается на воскресенье?
— Воскресник.
Хайду кивнул понимающе.
— Почин коммунистов?
— Да, — подтвердил Сакаи, — и на первомайскую демонстрацию мы тоже обещали выставить пятьсот человек.
— А всего на демонстрацию выйдет от вашего района тысяча двести? — И Хайду опять многозначительно кивнул.
— Да, — отвечал Сакаи. — Это наше обязательство. Мы ведь соревнуемся с другими районами. Правда, мы — меньше всех. Но конечные результаты будут оцениваться пропорционально…
— Тысяча двести человек под красными знаменами! Из этого аристократического района! — снова перебил его Хайду и заговорщицки подмигнул и Сакаи и всем остальным своим плутоватым, серым глазом. — Тысяча двести боевых революционеров в кварталах, населенных вельможами, офицерьем и чиновниками. В самом логове Хорти! А? — Лицо Хайду посерьезнело. — Признаюсь по чести, странное ощущение идти в голове колонны в тысячу двести человек из этого — именно из этого! — района. Вы не испытываете такого чувства?
Члены комитета промолчали, а Хайду продолжал — размеренно, тихо, отчетливо:
— На протяжении целого века боролись мы за свободное время трудящихся. Так не кажется ли вам немного странным, что теперь мы то и дело дергаем их на всякие там ударные субботники и воскресники?
И опять все промолчали, только у адвоката Гондоша блеснула в глазах искорка согласия.
— Чего хочется простым людям, жителям района, пролетариям? Что бы они хотели делать, скажем, завтра, в воскресенье?
— Мы обязались в честь Первого мая, — проворил Сакаи, — очистить пять главных улиц…
— Не сердись, Фери… Дай сначала мне высказать свое мнение, а потом будем спорить. Ведь нас недаром зовут «партией спорщиков». И это хорошо!.. Так вот я и говорю: чего хотят простые пролетарии в воскресенье? Спрашиваете вы их об этом, допытываетесь? Действительно ли они хотят в воскресенье ударной работы? Возможно. Я допускаю, что пролетарий хочет именно ударно работать. Но возможно и другое: что, например, у него, у пролетария, разрушена квартира, а сам он все еще сидит в подвале бомбоубежища и хотел бы наконец иметь один свободный денек, чтобы привести в порядок хотя бы одну комнату, установить на кухне плиту и так далее и тому подобное. Ведь возможно и это, не так ли? Возможно, что он уже ненавидит руины, запах падали и хочет увидеть хоть немножко зелени, нюхнуть капельку лесного воздуха, набрать букетик фиалок или еще чего-то, почем я знаю! — Хайду был сейчас очень серьезен и говорил совсем тихо. — И я считаю, товарищи, что наш бедный пролетарий имеет и на это право! Не поймите меня превратно: я не против ударных работ… в целом. Не перебивай меня, Фери, я знаю, что ты хочешь сказать… это, мол, в интересах общества! А разве я против? Давайте объявим воскресник, попросим людей: «Кто может, приходите», — но объясним ясно и понятно, что дело это — добровольное. И если кто-то не придет, мы не зачислим его с ходу в реакционеры. Равно как и тех, кто придет работать, — в демократы. Правильно, товарищи?
Гондош и Дороги первыми одобрили слова Хайду. А затем и все остальные. Даже Сакаи не нашел возражений. Только бывший электромонтер вдруг вспылил:
— Ну нет, я бы заставил их вкалывать с утра до ночи! Каждое воскресенье! Гонял бы их под конвоем, моих бывших следователей и палачей, до тех пор, пока не исчезли бы последние развалины в городе. Потому что они этому виной. Кто же еще? Да самый лучший из них палец о палец не ударил, чтобы предотвратить разрушения!