— Словом, вот так у вас и проходят заседания этого «координационного комитета»?
Ничего не подозревавший Сечи кивнул утвердительно.
— Ну, а впредь мы немного по-другому будем их проводить.
— Как же?
Через раз будем приглашать вас к себе в гости. По расстоянию это одинаково — что от нас к вам, что от вас к нам. Верно?
— Верно, — согласился, все еще не догадываясь о причине, Сечи. — Только вам-то по пути, когда вы на заседания Национального комитета идете.
— Это так, — кивнул Хайду. — Но… — он замялся, — тут вопрос не чисто практический, но и политический, товарищи. Наши вожди так делают, значит, есть на то причины, поверь! — И со смешком добавил: — Ты же знаешь, я — сапожник, мне чужих подметок никогда не жалко!
Он смеялся, но ясно было: как сказал, так тому и быть. И вдруг он неожиданно вернулся к уже обговоренным пунктам повестки.
— Думал я вот, — словно продолжая разговор с одним только Сечи, заговорил он. — Это хорошо, конечно, что вы тысячу двести человек решили вывести на демонстрацию. Дай нам наш старый Маркс, чтобы это удалось! Но знаешь, меня не обязательства и не плановые цифры интересуют. Меня интересует другое: если Лайош Сечи и Пал Хайду в один прекрасный день развернут в этом районе красное знамя и кликнут клич: «Вперед на буржуев! За красную родину, за социализм!» — сколько людей пойдут за ними тогда? Ты меня понимаешь?
Сечи смущенно заерзал на стуле.
— Но ведь… сейчас и речи нет о том, чтобы под это красное знамя…
— Нет, конечно! Я не потому. Но все-таки? — Хайду поднял кверху указательный палец. — Тысячу двести человек!.. С таким же успехом можно было сказать: тысячу. Или тысячу пятьсот? Просто цифра! С потолка! Я даже не скажу, что это очень большая цифра. Вполне возможно. Я знаю, свой район, знаю, что за люди здесь живут. Не хочу сказать, что они такое… — он покосился на Жужу, — добро, где намажешь, там и засохнет. Но, простите меня: красное знамя революции я все же этим добром пачкать бы не стал. Пусть выйдут на демонстрацию те, кто считает это для себя долгом, кто всем сердцем вместе с нами празднует великий праздник.
Он поднялся, хрустнув всеми суставами, протянул руку.
— После драки, конечно, кулаками не машут. Поздно я явился со своими советами, что правда, то правда. И я не хочу вас сейчас, в последнюю минуту, с пути сбивать. Да и вообще: это ваша политика, вы ее и делайте. А нам ссориться из-за этого нечего!
Саларди хотел что-то ответить, вскочил, Сечи тоже открыл было рот, но Хайду круто повернулся, пожал руку Андришко, что-то негромко сказал ему по-французски и шагнул к двери. Сказал, как гвоздь забил. Уже с порога обернулся:
— Свобода и дружба! — и, вежливо улыбнувшись, поднял вверх сжатую в кулак руку, словно шляпу приподнял на прощание.
Лайош Поллак бесконечно обрадовался появлению Хайду. Когда коммунисты остались одни, он напрямик заявил:
— В его аргументации есть рациональное зерно. Да-да, — поспешил он тут же добавить, — я все понимаю, и мне ничего не нужно объяснять: демонстрация — это в первую очередь вопрос внешнеполитический. И вообще — я не чистоплюй. Я знаю, какая роль принадлежит в истории средствам принуждения. Словом, я целиком с этим согласен. Ведь одна из моих статей в парижской газете, о которых говорил Хайду, была именно об этом. Но вы должны считаться с тем, что мы выслушали и другую точку зрения. Да-да, другую точку зрения! — Поллак закатил глаза, давая понять, что сейчас он скажет что-то очень важное. — И мы должны признать: это тоже точка зрения!
Сечи взорвался:
— Конечно, хорошо, что мы его выслушали! Теперь будем знать, чем он дышит. Демагогия и страх перед первым, даже вот таким крошечным, революционным шагом. — Сечи показал краешек ногтя. — Испугался, что мы выведем на улицу тысячу двести человек! Сос-дем несчастный!
— Не в том дело, согласен я с Хайду или нет, — объяснял позднее Поллак Жуже. — А в том, что этот человек — политически мыслящая единица! Оппонент с достойным уровнем! Вот посмотришь, он, как щука в карасьем пруду, еще покажет нашим друзьям вроде Сечи, он заставит и их работать как полагается.
«Нашим друзьям…» Жужа снова почувствовала в словах Поллака обиду, которую она угадала еще при утверждении состава комитета: не на ту должность его поставили.
— Не используют моих способностей! Для меня не важно, кто я, что я, если революция прикажет — пойду работать хоть в каменоломню. Но пусть максимально используются мои способности! — Поллак умолк и печально махнул рукой. — «Сос-дем»! А это «дитя природы» — философ с его душераздирающими проповедями… Святой отец в дамском благотворительном обществе! Опять такую речугу грохнул, что… Ну да мне все равно!.. Что я могу тут поделать?