— Оскорблять никого нельзя! — заорал он. — Воскресник — дело добровольное.
Он вертелся, волновался, обращаясь то к Андришко, то к Сечи, То к Саларди и даже к рядовым участникам воскресника, столпившимся вокруг с кирками и лопатами в руках.
— Нельзя, товарищи, поймите! Они тогда и в другой раз не придут! — Отозвав в сторону Ласло и Сечи, он срывающимся от возмущения голосом зашипел: — Вы понимаете, что это чистейший прудонизм? Хватит того, что ты квартальным уполномоченным говорил о районном патриотизме! А теперь идешь еще дальше: делишь людей на жителей Крепости и Туннельной? Да это же самый затхлый прудонизм!
Ласло и Сечи смущенно переглянулись: ни один из них не знал, что такое «прудонизм». «Памятник лодырям» все же открыли, несколько минут полюбовались на него, но потом Шани Месарош унес и выбросил куда-то щит вместе со столбом.
Солнце уже зашло и небо посерело, когда они все двинулись по домам. Ласло возвращался вместе с Андришко и бригадой Гизи Шоош. С ними шли жена и дочка Андришко, дворничиха Кумич, новые соседи Ласло — старуха, ее дочка, «друг дома» — лейтенант полиции, и зубной врач, живший этажом выше. Шли усталые, но веселые. Казенный инструмент сдали, несли с собой только то, что взяли из дому: метлы, совки, кирки, ломы. Впереди несколько голосов напевали мелодии многократно прокрученных за день пластинок. Перед зданием советской комендатуры на длинной, свежеоструганной, лавке сидели солдаты. Они тоже пели, под гармошку, какую-то печальную, непонятную, но берущую за сердце песню, очень подходившую к такому усталому, пыльному весеннему вечеру. Несколько солдат еще работали на небольшой площади перед комендатурой, разбивали газон к 1 Мая. Из земли уже пробивалась щетинка травы, а над ней возвышалась большая, в форме звезды, клумба, густо припорошенная цветочными семенами. Солдаты выкладывали края клумбы обломками красного кирпича. Вот один из них, в сержантских погонах, распрямился, разминая поясницу, и тыльной стороной перемазанной землей ладони отер вспотевший лоб. Приветливо улыбнувшись всей компании, Ласло горделиво показал на газон.
— Культура! — сказал он.
На углу улицы Мико две группы распрощались.
— А здорово сегодня почудили! — вспомнил кто-то и захохотал.
— Если бы еще и сыты были этим чудом, — вздохнула одна женщина.
Ласло спросил шагавшего рядом с ним соседа-дантиста:
— Как вы думаете, все с охотой пошли? Только откровенно.
Дантист улыбнулся, пожал плечами.
— Вставать чуть свет, конечно, не хочется. Вчера наверняка все ворчали: и в воскресенье, мол, отдыху нет… А уж когда вышел человек, все это забывается. Вон, посмотрите: проспект Кристины, улицу Атиллы и самое начало улицы Месарош даже подмели. Словом, человек чувствует: сегодня я что-то сделал! И забывает и вчерашнюю воркотню, и что рано вставать пришлось… А помните школьные прогулки классом? — вдруг рассмеялся он. — «Встреча в семь часов утра на площади Кальмана Сэля». И все приходят злые, что на целый час раньше вставать пришлось… А как выбрались куда-нибудь в горы… да друзья вокруг… Или вспомните, как в холодную воду купаться входишь… А такое, как сегодня, и через день, и через год — всякому вспомнится… Каждый раз вспомнится, как доведется по этим улицам идти…
— Значит, люди не обижаются, что Национальный комитет, партии… ну, беспокоят их, что ли, этими вот?..
Дантист улыбнулся.
— Умный человек понимает… Нужно так нужно… Беспокоят? Я же говорю: никто не любит рано вставать. Ну, а уж когда вышел…
С Логодской. от дома Озди, навстречу им шла большая группа людей, человек пятнадцать, с лопатами, кирками.
— Как, и вы?..
— А что ж и мы? — пожала плечами одна женщина, потом, приглядевшись к Ласло, узнала — из начальства — и добавила: — Коли весь район воскресничает, мы тоже решили.
— Здесь и работали?
— На привычном месте. Как на завод ходим.
— И все тот же дом?