Отовсюду к улице Аттилы тянулись группы людей, там, где еще минуту назад одинокие организаторы в белых рубашках, ежась от холода, показывали места сбора кварталов, организаций, теперь уже толпились десятки людей, круг их ширился, принимал форму колонн, промежутки между ними заполнялись. Вот прибыли демонстранты с Крепостной горы, впереди сам Хайду и весь районный комитет социал-демократов, за ними — две сотни печатников и около сотни остальных. Полтысячи, как они сулили, не набрали, но все же пришли не с пустыми руками.
А к половине восьмого вся улица была черна от людей. К половине восьмого! Празднество на площади Геллерта — до нее полчаса ходьбы прогулочным шагом! — назначено было на половину одиннадцатого.
Сначала построились в колонны по четыре, немного перетасовывали ряды, чтобы знакомые, друзья оказались рядом; поровнее распределили плакаты и знамена по колонне, и вскоре все было готово к маршу. За годы войны люди нагляделись на военные парады, нашагались во время допризывной, противовоздушной подготовок, привыкли к строю и теперь быстренько подтянулись, равняя ряды. Ждали только команды, чтобы тронуться в путь. Однако команды не подавали. Вот кто-то прошелся с головы в хвост колонны, негромко считая, потом еще кто-то пробежал обратно, и так без конца. Городу, как показал троекратный подсчет, собралось уже около полутора тысяч.
— Вот это да! — воскликнул Хайду и загадочно улыбнулся.
Вышел советский комендант со своим штабом. Офицеры сияли орденами на хорошо отглаженных гимнастерках. Сечи сказал коменданту, сколько собралось народу.
— Молодцы! — кивнул комендант и сделал несколько шагов вдоль колонны, внимательно вглядываясь в лица. — А почему все такие грустные?.. Будто похоронная процессия! У нас дома, — улыбнувшись, перекинулся он взглядом с офицерами, — уже давно бы заиграли гармошки, баяны… В пляс пустились бы, песни пели бы. Праздник же!..
Жужа стояла неподалеку и слышала его слова. Не дожидаясь указаний, она помчалась вдоль рядов.
— Пойте, — шептала она на бегу и мчалась дальше с развевающимися на ветру волосами. — Пойте! Да пойте же! — уже кричала она чуть не с отчаянием.
Петь?! Люди переглядывались друг с другом. Что петь? И как? Просто так, ни с того ни с сего, топчась на одном месте?
— Вот пойдем, тогда и запоем! — раздался откуда-то сзади мужской голос.
Наконец печатники запели. Они затянули печальную старинную рабочую песню о голоде и нищете. Длинная улица проглотила их жиденькие голоса. Только там, где остальные подхватили припев, можно было понять, что люди что-то поют. Большинство же демонстрантов слов песни не знало. Печатники начали второй куплет; каждый рассчитывал, что слова знает сосед, но выяснилось, что все давно их забыли, и песня оборвалась, будто ее выключили, как выключают радио. Человек пять-шесть еще вопили некоторое время, дирижировали руками, но люди только вертели головами, глазели, как на бесплатное представление или на уличное происшествие.
Жужа с развевающимися на ветру волосами металась вдоль колонны взад и вперед. Теперь она уже больше не командовала: «Петь!» — но сама выкрикивала, подсказывая слова песни: «Кечкеметцы — бравые солдаты!» — и глазами разыскивала своих ребят, отряженных ею во все концы следить за порядком в колонне. Тут ей пришло в голову осовременить старинную солдатскую песню, но поскольку слово «перворайонцы» не укладывалось в песенный размер, она стала подсказывать поющим такой вариант:«Мы, кристинцы, — бравые солдаты».
Но «бравые солдаты», уже уставшие от ожидания, только смеялись да выкрикивали: «Чай обещали! Когда пойдем?» — но петь не хотели. Затем кто-то сказал: «Посидеть пока, что ли?» — и вот уже там и сям от колонны отломились целые людские глыбы и рассыпались, усаживаясь — кто на край тротуара, кто на поваленные тумбы для объявлений или на валявшиеся вдоль стен бревна. Гизи Шоош, словно наседка вокруг цыплят, хлопотала вокруг группы жильцов своего двадцать второго дома. У них был даже свой транспарант: «Победители в соревновании домовых комитетов района». Их дом получил почетную грамоту, — правда, не очень красивую, нарисованную от руки, но все же грамоту. Подписали грамоту председатель районного управления и секретари рабочих партий. В честь такого праздника Гизи Шоош надела юбку мелкими цветочками, пышный бюст стянула расшитой деревенской кофтой, голову повязала красной, в горошек, косынкой — ни дать ни взять член Союза молодежи! Гизи Шоош и сама-то раскраснелась, что маков цвет: прохладно еще — а у нее уже пот на верхней губке.