Теперь вообще трудно было сказать: идет ли весь район одной колонной или смешался с вклинившимися колоннами других районов, заводов.
Вдруг Ласло заметил соседа, дантиста, благодаря своему росту выделявшегося в толпе. Врач снял шляпу; на его редеющих волосах поблескивали капельки пота.
— Ну, как настроение? — крикнул ему издали Ласло. — Все еще жалеем, что рано пришлось расстаться с постелью, или уже начали радоваться прогулке?
Дантист только улыбнулся весело: возможно, он даже не расслышал вопроса или забыл свой разговор с Ласло и теперь не понял намека. Но Ласло видел, что люди уже действительно позабыли о раннем подъеме. С какими постными, похоронными лицами шли они поначалу! Теперь же все повеселели, все оживленно разговаривали, смеялись. В этот день все было для них ново, все необыкновенно. За несколько месяцев, минувших после освобождения города, было, кажется, всего только два шествия, с одной-двумя сотнями участников: одно в марте, когда собрались на митинг благодарности СССР за присылку автомашин и продовольствия, и второе в апреле — в честь окончательного освобождения Венгрии от фашизма. Но такой большой демонстрации в Будапеште не было еще никогда.
С площади Героев все шли дальше, прямо в парк, где еще накануне сооружены были палатки для торговли пивом с солеными рожками, по заранее выданным талонам, а вокруг расставлены столики, накрытые простынями. Каждый район имел свое назначенное ему заранее место. Усталые демонстранты с наслаждением устраивались за столиками, а то и прямо на молодой траве.
Жужа и Поллак прогуливались вдоль этого табора. Жужа во всем подражала Поллаку. Вот и сейчас она шла, наклонив голову вперед, заложив руки за спину, стараясь не отставать от него. А это было нелегко: Поллак то и дело обнаруживал в толпе знакомых, мгновенно забывал о Жуже и, по-утиному косолапя, спешил к ним.
Возвращался чаще всего разочарованный. Небрежно махнув рукой, говорил: «Шани Брукнер… Знал его по профсоюзу химиков. Классный большевик». Или: «Тоты. Ученики мои в прошлом, в профсоюзе строителей. Классная большевистская семья. Вижу, спешат ребята, не хотел задерживать… Я там еще Кёбёля увидел. Классный большевик… Теперь рассердится, что я не подошел к нему… А чего я буду там отираться. Знать-то я знаю их всех давно, да только теперь, они стали большими шишками…» Поллак снова небрежно махал рукой. «Когда столько лет в партии, конечно, все тебе знакомы… Вон смотри, Кальмар идет. Не знаешь его?» Завидев группу молодежи, Поллак вскинул кулак и отчаянно стал размахивать им в воздухе, но и эти ребята прошли мимо, по-видимому, даже не заметив его; поискали взглядом — кто бы это мог их окликнуть — и пошли дальше. Показался невысокий человечек с брюшком; пиджак он снял, из-под глубоко врезавшихся помочей пузырилась рубаха, а по круглой лысой голове струился пот. Выпуклые глаза человечка были красны, воспалены от солнца. Поллак бросился и к нему: «Дядюшка Арнад!» — негромко переговорил с ним о чем-то и, поспешно распрощавшись, вернулся к Жуже. «Буржуй! — с недовольным видом сообщил он ей. — Этим-то что здесь понадобилось? У него кафе на улице Лилии!»
В это время к палатке подошел смуглый, черноволосый парень и, приветливо подмигнув Гизи Шоош, орудовавшей вместе с другими женщинами за прилавком, попросил:
— А ну, товарочка, нацеди-ка мне пива цибарочку! — Он улыбнулся, просяще и вместе с тем снисходительно-игриво. — Когда наливаешь пятьсот литров, пять-то литров можно и мимо пролить? — Светло-серые глаза, словно манящие звездочки, горели на его смолево-смуглом лице. — Удружи, дорогуша, чепельскому работяге!
«Чепельский работяга!» — с благоговением повторила Гизи Шоош, и в тот же миг, — как она позднее вспоминала, — сердце само подсказало ей: «Он! Суженый!»
— Подождите, товарищ, я для вас еще и один соленый рожок раздобуду, — шепнула она. — Работяге из Чепеля — все, что угодно!