Выбрать главу

- Прости, по глупости с языка сорвалось, - сказал Андрей виновато.

- То-то же, - Мирон смягчился. - Я поплыл. Думаю, озеро не так уж большое, все равно как-нибудь да найду. Вода теплая. В самом озере. И сверху такая же теплая льет. Только, понимаешь, махаю, махаю саженками, уставать уже начал, а все плыву по открытой воде. Чувствую, большая глубина подо мною, а кувшинки, они же все-таки вроде бы островок на озере образуют.

- Недалеко от берега тоже их дополна, - вставил Андрей. И опять некстати.

- Да какие же у берега цветы! - возразил Мирон. - Ты посмотри мои, вон в ведре полотенцем прикрыты. - И продолжил: - Плыву, плыву, и вдруг ну прямо в жуткую ледяную струю попадаю, со дна, что ли, бьет родничок, и ноги мгновенно судорогой стягивает. Так больно становится, что и руками уже махать не могу. Дыхание зажимает. Скорее к берегу. А где он, берег? Вот тут и штука, брат Андрей. Где берег, мне неизвестно. Уже пузыри пускать начинаю...

- Ух ты! - только и выговорил Андрей.

- Выбрался я из холода, а судорога все-таки ноги мне стягивает. Что было дальше, не очень помню, знаю, и с головой под воду уходил, и какие-то осклизлые корни или ветки меня обвивали, тоже тянули на дно. Ряски противной, козявок разных досыта наглотался, да выплыл, понимаешь, совсем наугад выплыл на берег...

- И как же... - запинаясь, спросил Андрей, - как же... Где ты кувшинок тогда таких крупных набрал?

- На озере, - неохотно разъяснил Мирон. И зябко передернул плечами, должно быть, припоминая, как он рвал эти кувшинки. - На том самом островке и набрал, который сперва найти не мог. Отлежался под теплым дождиком. Ноги помаленечку отошли. Давай гимнастику делать. Потом опять поплыл. Долго кружил по воде, пока не наткнулся на островок все же. Понимаешь, стебли словно веревки переплелись, не продерешься. Листья, как блины, на воде лежат. На ощупь под ними цветы искал. Темно же. И на ночь вообще они в кулачок свернулись. Потянешь за стебель, как струны лопаются. А улиток, ракушечек всяких сколько на меня налепилось! Домой уже шел, из волос все вытаскивал. Ну ничего... Зато сам о себе думаю теперь: не трусом я оказался. Как, по-твоему, Андрей, не трус твой старший брат? Сказал - сделал! А ты бы сделал так?

- Сделал бы, - ответил Андрей.

Но Мирон отнесся к его словам с недоверием. Лежа на постели, этак легко ответить. Широкой ладонью слегка хлопнул Андрея по спине.

- Врешь ты. Не сделал бы. Вот этой ночью, сегодня. Этой ночью только я один мог такое сделать, никто больше. Не по глупости. И не из гордости. А почему, мне не объяснить. Сегодня, ну сегодня... Эх, Андрей, сегодня я необыкновенный! - Он вскочил с постели, ухватился за стропильную обрешетку под крышей, несколько раз лихо подтянулся: - Нет! Спать я не буду! Не могу.

- А знаешь, Мирон, - любуясь бугристыми мускулами брата, сказал Андрей, - знаешь, если со стороны, это, пожалуй, все-таки глупо.

- Глупо? Ну, с твоей стороны смотреть, может быть, и глупо.

- Во всяком случае, через меру, - Андрей не сдавался.

- У каждого своя мера. Да ты понимаешь, один-то раз в жизни - и никакой мерой мерить не надо. Сколько выйдет. Сколько душа твоя позволяет. И сколько обязывает. На народе я и вообще за цветами в воду бы не полез. Перед кем рисоваться мне? Это я сам себя проверял.

- Но кувшинки принести она попросила!

- Не попросила. Просто я угадал ее желание. Понимаешь, мысли ее угадал. Вот ты улыбаешься, а мы не раз проверяли. И оба точно угадываем. Зажмурю глаза, один в тишине постою, и все мне откроется, что в эту минуту Олечка делает, о чем думает.

Он говорил очень серьезно, торжественно, весь как бы приподнимаясь над землей. Андрей улыбался, но уже не с оттенком лукавства, а искренне, с легкой завистью. Старшему брату он всегда немного завидовал. Его решительности, смелости, его сильным рукам и смоляно-черным густым волосам, как-то небрежно, но удивительно красиво спадающим на левое ухо.

- Да я чего, я ничего, - сказал Андрей. А сам подумал: "Вот она, выходит, какая бывает, любовь". И ему захотелось тут же оказаться на месте Мирона.

Распахнулась дверь. Мать весело прокричала:

- Мальчишки, ну где вы там? Пирожки тепленькие. Зову, зову. Или не слышите?

2

Пирожки с зеленым луком со своего огорода на этот раз особенно удались. И мука оказалась хорошая, и дрожжи подъемные, и рубленых, вкрутую сваренных яиц положено в самую меру. Мать сияла от удовольствия. Вкусно и сытно. Да к тому же и дешево. А отцу радостно было видеть счастливое лицо матери, жили они в полном согласии, хотя порой и ворчали друг на друга либо "играли в молчанку". Но все это серьезного значения не имело и даже, по жизни, представлялось им совершенно необходимым - иногда отвести "душеньку".

Мирон уплетал пирожки с такой поспешностью, словно боялся, что неведомо почему они вдруг исчезнут со стола. Подбородок у него густо замаслился. Он этого не замечал. Андрея душил смех. Он-то ведь знал, почему старший брат так торопится. Ему надо успеть и в баню сходить, и подстричься. И не опоздать...

А отец между тем начал длинный рассказ о том, как в ранней молодости хаживал по тайге с геологической партией. Он не любил, если слушали его без внимания и тем более когда ему не давали спокойно, раздумчиво завершить свой рассказ. Мирон между тем искоса поглядывал на ходики с гирькой, висевшие в простенке. Круглый желтый маятник деловито отстукивал свои доли минут, а усатый кот, изображенный на жестяной облицовке часов над циферблатом, сквозь прорези в железе следил лукавыми глазами за маятником, точно повторяя его движения.

- ...так вот, - рассказывал отец, - и наткнулись мы в тот раз на выходы свинцовой руды совсем небывалые. Как называется минерал, в котором вкраплена руда, теперь я забыл. Попадись мне он снова, может, мимо прошел, пнул бы ногой, камень и камень. А начальник наш обмер, за сердце схватился. "Это, говорит, - такого содержания руды в породе не только за жизнь мою, за всю историю горного дела на всей земле не встречалось. Вообще, по теории такого даже быть не может, все равно как не может, скажем, корова не молоком, а чистым сливочным маслом доиться. Надо бить шурфы глубокие. Ежели это самое рудное тело далеко простирается, ну..." И не сказал он, что значит "ну". Сами, мол, вы догадывайтесь. А зима катит, как на тройке, по ночам вода - в котелке забудешь - насквозь промерзает, снег валит, пурга метет, и, главное, кушать, а лучше сказать, жрать нечего. Кругом густой бурелом, обрывы скалистые, кустарник цепкий, не продерешься. Одно слово: дебри дикие, глухомань. Какие тут шурфы? Потом и одежонка у всех... Начальник воспаление легких схватил.

Он замолчал, потер небритую щеку рукой, словно бы прислушиваясь к чему-то далекому, доносящемуся до него тихим звоном.

Андрей кашлянул.

- Папа, - сказал, поглядывая на Мирона, уже устало жующего очередной пирожок, - мы вот с ним...

- Чего "с ним"? - сурово спросил отец. - Ты сперва дослушай, что я говорю. - Покряхтел недовольно: - Сбил ты меня. Так вот. В тот год как раз ты родился. А в общем, совсем недавно с Колчаком покончили. Разруха. Поволжье голодает. Республика во всем нуждается. И в свинце тоже. А тут на тебе - этакий клад. На костре из камня чистый металл выплавили. Много. Два пуда. Забавляемся - чего с ним делать? Пули лить? В кого стрелять? И тащить на горбу ни к чему. Сам камень, руду - это надо. Для доказательства. Ну, шутки ради выдолбили в буреломной колодине углубление по форме человека, вылили туда свинец. Остыл, вынули, истуканчиком на камень его посадили. Охраняй, дескать, подземное хозяйство свое. Начальник торопит, говорит, пометы сделаем и выходить будем. В бреду уже говорил. Сделали мы затеси на деревьях. И понесли начальника. На руках, на волокушах, как придется. До табора, до шалашика из еловой коры, где у нас кони были оставлены. Ну и не донесли. Похоронили. В мерзлую землю. Без гроба.

- А потом? - Андрей уже не мог оторваться, зачарованно глядел на отца.