— Я хочу объясниться.
— А, хотите объяснить, почему вы мне наврали?
— Нет, послушайте, я сказал вам, что статья пойдет в воскресный номер, и я действительно так думал. Мне это было обещано.
— А сегодня четверг, никакой статьи газета не напечатала, а когда я позвонил вам по этому поводу, вы мне перезвонить не соизволили. Ко мне обращаются и другие журналисты, Макевой. Обойдусь без «Таймс».
— Послушайте, я понимаю. Но наверху решили придержать статью и напечатать ее ближе к началу процесса. Она появится в ближайшем воскресном номере, на первой полосе.
— Первая страница воскресного номера. Я поверю в это, когда увижу ее.
Я взял Лорну под руку и, обойдя журналиста, повел ее к лифтам.
— Так все остается в силе? — спросил мне вслед Макевой. — Вы по-прежнему будете давать мне эксклюзивную информацию?
— Любую.
Мы спустились вниз и, выйдя на улицу, прошли один квартал в сторону здания городского совета, к ждавшему нас Патрику. Я не хотел, чтобы кто-то из кандидатов в присяжные увидел, как я сажусь в «линкольн», да еще и с шофером. Патрика я попросил отвезти нас на Седьмую улицу, к ресторану «Французский сад».
— Знаешь что, — сказал я Лорне, — когда вернешься в офис, позвони Жюли Фавро, выясни, не сможет ли она прийти завтра в суд.
— Помнится, Эллиот не хотел использовать консультанта по отбору присяжных.
— А он и не узнает, что мы ее используем. Заплати ей из денег, отведенных на общие расходы. Я уже потратил два моих отвода. Скажи ей, что у судебного пристава будет записано ее имя и что он оставит для нее место.
— Ладно, позвоню. Ты хорошо себя чувствуешь, Мик?
Наверное, я слишком быстро говорил, а может, и потел. Меня немного трясло, а сказать, не вызвано ли это тем, что ко мне вновь возвращается та дрянь, от которой я целый год старался избавиться, я не мог.
— Все хорошо, я просто проголодался. Ты же знаешь, каким я бываю с голодухи.
— Ну да, — ответила она. — Я понимаю.
По правде сказать, голоден я не был. Просто на меня кое-что давило.
Бремя ответственности за будущее человека.
И этим человеком был не мой подзащитный, но я сам.
К трем часам второго дня мы с Голанцем уже потратили на опрос кандидатов и их утверждение или отвод десять часов судебного времени. Определив кого-то из кандидатов как желательного для другой стороны, мы отводили его — без жалости и без зазрения совести. Мы перебрали уже почти все восемь десятков кандидатов, и моя схема подбора присяжных обросла пятью слоями желтых листков. У меня еще оставалось две возможности отвода. У Голанца — одна, последняя.
Теперь на скамье присяжных сидели: юрист, компьютерный программист, двое почтовых служащих, четверо пенсионеров, а также медбрат, садовник, инженер и художница. Из первоначальных двенадцати до финишной прямой добрались только инженер, сидевший на седьмом месте, и один из пенсионеров, сидевший на двенадцатом. Оба были мужчинами, оба белыми, и оба оказались помеченными в моей схеме синим цветом, означавшим прохладное отношение к защите. Однако пристрастность их была выражена очень слабо, и потому я не стал тратить на них драгоценное право отвода.
Художница появилась на скамье последней. Пока судья Стэнтон опрашивал ее, я делал пометки о ней красным цветом и все сильнее радовался возможности заполучить ее в состав присяжных. Как только настал наш черед, Голанц принялся задавать вопросы, которые, как он надеялся, обнаружат ее предубежденность, однако женщина держалась очень хорошо и производила впечатление человека непредвзятого.
Когда обвинитель задал ей свой четвертый вопрос, я почувствовал, как у меня в кармане завибрировал сотовый телефон, и достал его. Весь этот день сидевшая в зале Жюли Фавро посылала мне текстовые сообщения.
ОНА ХОРОША. 8 НЕ НРАВИТСЯ. 10 ТАК НИЧЕГО ТОЛКОМ И НЕ СКАЗАЛ. ЕСЛИ ПОЛУЧИТСЯ, УБЕРИТЕ 7.
Восьмым присяжным был садовник. Я пометил его синим из-за того, как он отвечал на вопросы о полиции. Мне показалось также, что ему очень хочется попасть в присяжные, а это в деле об убийстве признак плохой. Такое желание свидетельствует о приверженности закону и порядку и отсутствии колебаний при вынесении суждения.
Во времени судья Стэнтон нас не ограничивал. Когда настала моя очередь задавать вопросы, я сразу утвердил кандидатуру художницы и попросил разрешения еще раз опросить кандидата, сидевшего на восьмом месте. На вопросы мои он отвечал уклончиво, вилял, и я решил, что Фавро права. Его следовало отвести.
Судья спросил, принимают ли обвинение и защита данный состав присяжных, и Голанц тут же потратил свой последний отвод на художницу. Я потратил мой предпоследний на садовника.