Я повернулся в кресле — отчасти для того, чтобы загородить своего клиента от взглядов присяжных, отчасти чтобы иметь возможность видеть и Голанца, и сидевших у него за спиной людей. Он еще не добрался до конца первого абзаца своей речи, а по лицу матери Митци Эллиот уже потекли слезы. Такая театральность наносила мне несомненный ущерб, и я мог бы попросить судью удалить эту женщину из зала. Но затем я увидел суровые лица приехавших из Германии мужчин. Очень интересно было бы узнать, какое впечатление произведут на присяжных они, — пожалуй, пока все складывалось выгодным для меня образом. Все трое Рильцев выглядели людьми злобными и несимпатичными.
Голанц продолжал говорить. Он рассказал присяжным, что он собирается представить в качестве улик, и объяснил, что, по его мнению, таковые значат. Никаких сюрпризов он мне пока не преподнес.
В какой-то момент я получил короткое сообщение от Фавро: «ОНИ ЗАГЛАТЫВАЮТ ВСЕ ЭТО. ВАМ ПРИДЕТСЯ ПОСТАРАТЬСЯ».
Ну правильно, подумал я. Ты лучше скажи мне то, чего я еще не знаю.
На каждом процессе первое слово получает обвинитель, что дает ему преимущество — на мой взгляд, несправедливое. За спиной обвинения стоит вся власть и мощь государства. Предполагается, что оно, обвинение, исходит из принципов честности, справедливости и беспристрастности. А между тем каждый, чья нога когда-либо ступала в зал суда, знает, что презумпция невиновности — это всего лишь идеальное понятие, которому учат студентов юридических факультетов. И у меня не было ни малейших сомнений в том, что я участвую в процессе, где на ответчика скорее распространяется презумпция виновности.
Голанц потратил весь отведенный ему час, рассказав все, что он думает об этом деле. Типичная заносчивость обвинения: выставить все напоказ и пусть защита попробует что-нибудь опровергнуть.
Перед началом процесса судья сказал нам, что, обращаясь к свидетелям, мы будем обязаны либо оставаться за своими столами, либо занимать место на поставленной между ними кафедре, однако при произнесении вступительных и заключительных речей можем использовать пространство, находящееся непосредственно перед скамьями присяжных — так называемый испытательный полигон. Когда подошло время финала, Голанц наконец переместился туда и раскинул руки в стороны, точно проповедник, обращающийся к своей пастве.
— Я заканчиваю, — сказал он, — и хочу попросить вас отнестись к показаниям свидетелей и уликам с величайшим вниманием. Пусть вами руководит здравый смысл. Помните, двоих людей лишили жизни. Вот почему мы собрались здесь сегодня. Ради этого. Большое вам спасибо.
Что ж, выступление его было впечатляющим, пусть и чрезмерно растянутым. Я же намеревался выступить покороче, указав на несколько основных моментов и поставив несколько вопросов. Я хотел перетянуть присяжных на свою сторону. Если им понравлюсь я, то понравятся и мои дальнейшие доводы.
Как только судья кивнул мне, я немедленно переместился на испытательный полигон. Я не хотел, чтобы меня отделяло от присяжных хоть что-нибудь.
— Леди и джентльмены, я знаю, судья уже представил меня, и тем не менее хотел бы еще раз представиться вам и представить моего клиента. Я Майкл Хэллер, адвокат Уолтера Эллиота, которого вы видите за моим столом.
Я указал на Эллиота, и тот, как было условлено между нами заранее, сдержанно кивнул.
— Так вот, я не стану отнимать у вас много времени, потому что мне самому не терпится ознакомиться с показаниями свидетелей и уликами. Мистер Голанц нарисовал вам большую и сложную картину, однако должен вам сказать, не так уж она и сложна. Все, что имеется у обвинения, — это зеркальный лабиринт, в который к тому же напустили дыму. И когда мы разгоним дым и пройдем через лабиринт, вы обнаружите, что дым-то был, а огня не было, что существуют основания для более чем разумных сомнений в виновности моего клиента. И что в первую очередь возмутительным является уже тот факт, что Уолтер Эллиот вообще предстал перед судом.
Я снова обернулся и указал на моего клиента. Теперь он сидел потупясь, что-то записывая — активно участвуя в защите собственной персоны.