— Ладно, это мы пока оставим. Что-нибудь еще?
— Да. Я же тебе говорю, по-моему, этот малый не написал ни слова правды. Указал, что он инженер, работает в «Локхиде», а в телефонном справочнике этой компании никакого Дэвида Максуини не значится. — Киско поднял перед собой обе ладони. — Так что происходит? Только не говори мне, что сукин сын обвинитель подсадил в жюри присяжных своего человека.
— Я тебе лучше ничего говорить не буду. Он с кем-нибудь встречался?
— Пока нет. Но я и ходил-то за ним всего лишь с пяти.
— Ладно, Киско, ты отлично поработал. Теперь оставь его и вернись вот к этому. — Я пододвинул к нему папку.
Он хитро улыбнулся:
— А что ты сказал судье?
Я и забыл, что он присутствовал в зале суда.
— Сказал, что повторю поиски и попробую подключить к делу французов. Я даже заново отпечатал в воскресенье ту статью, чтобы на распечатке стояла свежая дата. Где твоя переводчица?
— Да, наверное, в общежитии, в Вествуде. Я ее через Сеть нашел, она тут учится по обмену.
— Ну так вот, позвони ей и попроси встретиться с тобой, потому что сегодня тебе потребуется перевод. В Париже сейчас сколько — на девять часов больше, чем у нас? В полночь начни обзванивать всех жандармов, которые занимались делом о торговле наркотиками, и уговори одного из них прилететь сюда. Денег не жалей. Чем скорее он здесь окажется, тем лучше.
— Когда договорюсь с кем-нибудь, позвонить тебе?
— Нет. Мне нужно отоспаться. Позвони завтра утром.
Глава четырнадцатая
В понедельник утром я надел костюм от Корнелиани. Я сидел рядом со своим клиентом, готовый приступить к представлению доказательств его невиновности. Джеффри Голанц тоже сидел за своим столом и был готов воспрепятствовать моим усилиям. Зал снова был набит битком. А вот стоявший перед нами судейский стол пустовал. Судья засел у себя в кабинете и уже почти час занимался там непонятно чем. Что-то случилось, но что именно, об этом нас пока не уведомили. Я видел, как судебные приставы провели в кабинет судьи незнакомого мне мужчину, а затем вывели его оттуда.
— В чем дело, Джефф, как вы думаете? — наконец спросил я у Голанца через разделявший нас проход.
Голанц повернулся ко мне. Он снова был в черном костюме, но, поскольку обвинитель надевал его каждый день, импозантным этот костюм больше не казался. Голанц пожал плечами:
— Понятия не имею.
Обвинение излагало свои доводы всю предыдущую неделю. Я провел пару длинных перекрестных допросов его свидетелей, однако большую часть этого времени занял все-таки Голанц, изо всех сил старавшийся уничтожить моего клиента. Почти целый день он продержал на свидетельском месте медицинского эксперта, излагавшего душераздирающие подробности того, как и когда умерли жертвы преступления. Еще полдня он допрашивал личного бухгалтера Уолтера Эллиота, который рассказывал о том, сколько денег должен был потерять ответчик в случае развода. И почти столько же времени он терзал технического эксперта управления шерифа, давшего показания о том, как он обнаружил на руках и одежде Эллиота значительное количество пороховой гари.
В промежутках Голанц проводил более короткие допросы менее важных свидетелей, а пятницу закончил попыткой выжать из присяжных слезу — женщина, с которой Митци Эллиот дружила всю жизнь, рассказала о том, как Митци поделилась с ней планами развода, о последовавшей за этим стычке супругов и о синяках, которые она видела на руках у Митци на следующий день. Свидетельница плакала и никак не могла остановиться.
В этот понедельник инициатива должна была перейти к защите. Я провел выходные, готовя к даче показаний двоих своих главных свидетелей — специалиста по пороховой гари и сильно страдавшего от разницы во времени капитана французской полиции. Теперь я готов был приступить к работе, да вот только судьи на месте не было.
— Что происходит? — шепотом спросил Эллиот.
Я пожал плечами:
— Мне об этом известно не больше вашего.
Лоб Эллиота рассекала глубокая морщина. Он понимал: случилось нечто непредвиденное. Я снова оглянулся на зал и только теперь заметил, что несколько мест за спиной обвинителя пустуют. Немцы отсутствовали. Я уже собрался спросить у Голанца, куда они подевались, когда к перегородке подошел облаченный в форму полицейский и поманил его к себе, помахав какой-то бумажкой.
— Простите, вы обвинитель? — спросил он. — С кем я могу поговорить вот об этом?
Голанц встал, приблизился к нему, взглянул на бумажку.