— ...потому что доставка пива опоздала.
— Хм... — Грызу свои оливки — самое большое, что я съела после йогурта, который был на завтрак сегодня утром.
— Ванесса. — В голосе Тэга звучит беспокойство. — Возвращайся домой. Ты сама на себя не похожа.
— Мне жаль. Знаю. Но я в порядке. Обещаю.
— Я скучаю по тебе.
Черт.
— По вам обоим, — уточняет он.
И что мне на это ответить? Я скучаю по нему, наверное. В том смысле, что мне не хватает кого-то, с кем можно потусоваться, поужинать, выпить, пообщаться. Но я знаю, что не скучаю по нему так же, как он по мне.
— Я поговорю с Хейван завтра и посмотрю, сможем ли мы принять какое-то решение о том, когда вернемся домой.
— Ты скучаешь по мне?
Почему он так со мной поступает?
— Ты лучший друг, который у меня когда-либо был. — Я верчу зубочистку и две последние оливки в своем бокале. — Конечно, я скучаю по тебе...
— Несс.
Я подпрыгиваю от звука голоса Хейса, раздавшегося у меня за плечом. Разворачиваюсь на барном стуле, и да, мне это не показалось.
Хейс стоит там, засунув руки в карманы, с пугающим выражением на своем дурацком красивом лице.
— Тэг, — говорю в трубку, все еще глядя на Хейса. — Я тебе перезвоню .
— Все в порядке?
— Да, нормально. Пока.
— Ван...
Я кладу трубку и поворачиваюсь обратно к бару, где кладу телефон экраном вниз рядом со своим напитком.
Хейс занимает место рядом со мной, и его глубокий голос вибрирует в воздухе между нами, когда он заказывает скотч.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришел поговорить с тобой.
— Как ты узнал, что я буду в баре?
Он принимает свой скотч с кивком.
— Удачная догадка. — Он делает глоток, и мой взгляд падает на его адамово яблоко.
Я целовала эту шею. Однажды в шутку поставила ему засос. На этой самой шее.
— Как твои родители? — Глупый вопрос, но это нейтральная тема. Я была единственным человеком, которому он рассказывал о сложных отношениях с отцом и о том, что его мама всегда ставила свой социальный календарь выше своих мальчиков.
Мы оба сидим лицом вперед, плечом к плечу, не глядя друг на друга.
— У Августа член больше, чем когда-либо, а Лесли делает третью подтяжку тела.
— Ого, — говорю я, потягивая свой мартини. — Сколько раз можно подтягивать тело, прежде чем ее грудь превратится в подплечники?
Я чувствую, как он смотрит на меня, и ощущаю запах виски в его сладком дыхании, когда он хихикает.
— Я предполагал, что это личный тренер помог ей нарастить мышцы плеч, но твоя теория имеет больше смысла.
— Приятно видеть твоих братьев такими счастливыми.
Он хмыкает в свой напиток.
— А Александр?
— Его не узнать. Уже давно ничего не ломал. Его жена, Джордан, она... ну, она — его чудо.
— Я рада за него. — Да, но я не могу игнорировать приступ зависти. Сегодня я видела любовь между Кингстоном и Габби, между Хадсоном и Лиллиан, и мне стало интересно, каково это — быть чьим-то чудом.
Увлекаясь своей собственной маленькой вечеринкой жалости, вспоминаю о Хейван. Она — мое чудо. И я поклялась провести остаток жизни в одиночестве, если это будет означать, что та будет в безопасности и счастлива. Жертва собственным счастьем кажется ничтожной по сравнению с ее. Хейван всегда была на первом месте, и ни один мужчина никогда не займет его.
Из дальнего конца бара доносится громкий смех: там пара танцует под инструментальную музыку, звучащую из скрытых колонок.
— Похоже, им весело, — неуверенно говорю я.
— Помнишь, как мы так танцевали? — Хейс смотрит на меня, и я чувствую его взгляд, как теплое прикосновение к моей щеке.
— Выпускной?
— Не выпускной. На парковке закусочной «У Мэгги».
— О, боже, да. — Я смеюсь от нахлынувших воспоминаний. Тогда Хейс открыл двери своей машины, и мы закружились в медленном танце под Bewitched, Bothered, and Bewildered Эллы Фицджеральд, играющую на его автомобильной стереосистеме. Мы танцевали, как будто были единственными людьми в мире. Когда пошел дождь, он не отпустил меня, и мы вместе покачивались под ливнем. — Это было неловко.
Он прижимается своим плечом к моему.
— Тебе понравилось.
Мои легкие сжимаются от его прикосновения.
Он, должно быть, замечает, потому что бормочет извинения.
Мы были так молоды и беззаботны тогда, до того, как жизнь обнажила свои клыки. Любовь — это все, что имело значение, и у нас ее было так много, что мы чувствовали себя неприкасаемыми. Какими же глупцами мы были. Слепые, наивные глупцы. Невидимый груз давит на мои плечи. Я беспокоюсь за свою дочь. Боюсь, что ущерб, нанесенный нашим отношениям, никогда не будет восстановлен.