На меня наваливается удушающая усталость. Я подпираю голову рукой.
— У тебя есть планы повидаться со своей семьей, пока ты здесь?
Еще одна тема, на которую у меня нет сил.
— Чего ты хочешь, Хейс? Почему ты на самом деле здесь?
Он кивает и не отрицает, что приехал по определенной причине.
— У меня есть предложение для тебя и Хейван.
Услышав, как он произносит ее имя, я испытываю шок.
Далее он объясняет план, по которому мы вдвоем должны остаться в Нью-Йорке на месяц. Жить в Нью-Йорке. С ним.
— У Хейван летние каникулы. Если тебе придется вернуться домой по работе, сможешь прилетать по выходным или...
— Я работаю из дома. — Я потираю виски, жалея о двойной порции водки.
— Хейван сказала, что хотела бы остаться. Думаю, будет справедливо, если я получу возможность узнать свою дочь.
— Это удар ниже пояса.
Он не извиняется за это.
— Мне нужно подумать об этом. Сегодняшний день был... Я устала и голодна. — Я толкаю свой пустой бокал из-под мартини по барной стойке. — Мне не следовало его допивать.
Он достает черную кредитную карту и протягивает ее бармену, указывая на мой напиток.
— Нет. — Я достаю наличные и кладу их на барную стойку. — Я сама могу заплатить за свой напиток.
Бармен смотрит на Хейса в поисках разрешения взять мои деньги.
Это дерьмо толкает меня за грань.
— Почему вы смотрите на него? — Я показываю на Хейса большим пальцем. — Вы подали мне напиток, который я сама заказала, так?
— Да, мэм.
— Так зачем смотреть на него? Разве я не имею права говорить за себя, когда речь идет о том, кто платит за напиток, который я заказала и употребила? Вы даете этому человеку рядом со мной право голоса только потому, что у него есть член и яйца? — Я хватаю телефон и сумочку, затем встаю. — На дворе двадцать первый. — Я выбегаю из бара. — К черту патриархат!
Две женщины в баре кивают мне.
Я чувствую взгляд Хейса на своей спине, когда ухожу. В спешке убраться к чертовой матери, мой каблук скользит по отполированному до блеска полу, и я пошатываюсь. Проклинаю свою ужасную удачу, но держу голову высоко поднятой, пока не оказываюсь за закрытыми дверями лифта. Только после этого позволяю чувству стыда залить щеки огнем.
Я всегда представляла, что будет, если я снова увижу Хейса. Надеялась, что если это когда-нибудь случится, то я буду одета в сексуальное красное платье без бретелек с разрезом, идущим по бедру. Он бы увидел, что меня не волнует его присутствие, и ему было бы больно осознать, что я никогда о нем не вспоминала. Что то, что он оставил меня без ничего, кроме пачки денег и записки, было лучшим, что он мог для меня сделать. Я была бы очаровательной и забавной, а когда уходила, он смотрел бы мне вслед со слезами на глазах, думая о том, что упустил самое лучшее, что у него когда-либо было.
К сожалению, как и в большинстве случаев в жизни, наше воссоединение в реальной жизни оказалось сплошным разочарованием.
Я добираюсь до своей комнаты, переодеваюсь и умываю лицо, все еще разгоряченное унижением и покрасневшее от выпивки. Плюхнувшись на кровать, отправляю Хадсону смс с просьбой пожелать Хейван спокойной ночи и сказать, что я люблю ее. Затем набираю номер Тэга, но не успеваю нажать кнопку вызова, как в дверь стучат.
— Кто там? — говорю я, направляясь к глазку.
— Обслуживание номеров.
Что? Мужчина в гостиничной униформе с тележкой стоит и терпеливо ждет в коридоре.
Я открываю дверь.
— Простите. Я ничего не заказывала.
— Ванесса Осборн?
— Да. — Он протягивает мне сложенный лист бумаги с визитной карточкой внутри. Визитная карточка Хейса. На записке, написанной почерком, который умудряется быть красивым и мужественным одновременно, написано:
Ты сказала, что голодна.
-Хейс
PS: Подумай над моим предложением.
Дай мне знать, когда решишь.
Сервер вносит еду. Три серебряных купола и, похоже, чайный сервиз. Мой желудок урчит, когда воздух наполняется ароматом сладкой выпечки, бекона и жареного картофеля. Под куполами — бельгийские вафли, бекон, сосиски, омлет, жареный картофель и ассортимент выпечки. И горячий чай. Лавандово-ромашковый. С медом. Он помнит.
— Завтрак. — Я широко улыбаюсь. И говорю себе, что улыбаюсь только потому, что голодна, а вовсе не потому, что Хейс вспомнил. Или что он подумал обо мне.
Мое глупое, жалкое сердце сжимается.
Каменное сердце не должно быть на это способно.