Мать весело проводила Сюрикена, а потом, в доме, вдруг запела – высоким тонким голосом, и сама удивилась, как давно с ней этого не было. Она пела на родном языке одну из тех длинных, бесконечных, как степь, сказок о шатрах под звездами, о силачах, объезжающих диких коней и стреляющих из лука без промаха так далеко, что обычному глазу не видно; о красавицах с длинными, как стрелы, ресницами и такими же длинными именами, шьющих золотыми нитями волшебные рубахи, которые нельзя ни мечом разрубить, ни копьем проткнуть. Пела она о злых и голодных демонах, охотящихся за человеческими душами, о кровавых битвах, в которых рос ее народ. Мать пела, и голос ее менялся: то становился пронзительным, то понижался до горлового воркования, и вместе с песней она чувствовала в себе пробуждение памяти. Она вспомнила, как пела свои сказки над колыбелью сына, как ребенок затихал под эти звуки, а муж сердито ворчал: «Ты его диким растишь, воешь над люлькой, как волчица!» Может, и правда, не красивый у нее голос, но ведь песни не только голосом поются, их поют сердцем и для сердца, а материнское сердце – самый лучший певец. И что же, разве ее сын вырос диким? Разве сердце у него злое и жестокое, как у волка? То-то! Мать улыбнулась с чувством превосходства, которое после кончины мужа могла не скрывать. Она еще долго пела и тихонько посмеивалась в то утро.
А Сюрикен, явившись к Арсидию, застал его в той самой комнате с лепным потолком, в которой проходил их вчерашний разговор.
Арсидий разбирал какие-то свитки, на столе их был целый ворох, еще перед ним находились счеты с синими и красными костяшками, по которым он проверял иные цифры в свитках, тут же стояли серебряная тушечница, стаканчик для кисточек и палочек для письма и еще всякие мелкие принадлежности.
Арсидий был сама сосредоточенность: глаза глядят остро, брови сдвинуты, рот как-то сложен так, будто на него только что печать восковую налепили. «Мои люди уже в дороге, они выехали до рассвета», – сказал он, на миг оторвавшись от расчетов. Сюрикен не стал скрывать на своем лице удивления, и Арсидий пояснил: «Я не хочу, чтобы кто-то в городе видел тебя с ними. Велел им ждать тебя на первом постоялом дворе за городом. Это немного в стороне, но, надеюсь, ты не заставишь моих людей ждать долго. Предводителя зовут Гелле, у него твой задаток. Лошадь для тебя уже оседлали, садись и поезжай. И еще… – добавил он, пристально глядя Сюрикену в лицо, – Если стража у ворот остановит тебя, хотя это редкость, конечно, не забудь что-нибудь соврать – сам придумаешь, что».
Сюрикен кивнул – знаю, мол, не дурак. Арсидий, не вставая, протянул руку к шёлковому шнурку с кисточкой, свисавшему откуда-то из-под потолка, дернул легонько, и позади караванщика появился слуга.
«Проводи», – распорядился хозяин и сразу углубился в свои свитки, больше не взглянул на Сюрикена.
Слуга вывел лошадь из конюшни – рыжую смирную кобылу, успевшую достаточно пожить на белом свете, чтобы утратить интерес к происходящему вокруг ввиду бесполезности этого происходящего, беспросветной несправедливости мира, а может, еще по каким-то своим, лошадиным, соображениям. Она позволила Сюрикену сесть в седло и спокойно прошествовала с ним до городских ворот, благо, никто и не подумал останавливать, и врать караванщику не пришлось.
На дороге кобыла не очень-то спешила, ей, понятное дело, торопиться было некуда, но Сюрикен пустил в ход пятки и плеть и вынудил животное перейти на нечто, отдаленно напоминающее галоп, так что довольно в скором времени он прибыл в условленное место.
Слуга Гелле оказался человеком неприятным. Строго говоря, звали его Геликсангар, и происходил он из степного кочевого племени щиров, но в городе быстро смекнул, что к чему, и сменил свое степное имя Толстая веревка на короткое южное – Гелле.
Щиров другие кочевники не жаловали: народ они были подлый, обман в мене почитали делом обычным, даже почетным для себя. В прошлом, когда были посильнее, щиры часто нападали исподтишка, угоняли скот, похищали женщин и детей. Сейчас же они обретались где-то на границах, их встречали то в горах, то у леса, толком никто не мог сказать, сколько вообще осталось у них кочевий, и где щиры теперь зимуют.
Гелле, наверное, про то знал, да помалкивал. Он изо всех сил прикидывался южанином: одевался, как переселенцы, говорил только с ними и на их языке, ходил в их храмы, и мало кто догадывался об истинном происхождении этого малорослого жилистого человечка, застрявшего где-то между тридцатью и пятьюдесятью годами.
Лицо у Гелле было остренькое, черты мелкие и подвижные, они то собирались, то растягивались в гримасы, смотря по настроению их обладателя. Глаза у щира были чуть-чуть раскосы, так, самую малость, и блестели, как у зверька, если он видел деньги.
Когда Сюрикен потребовал свой задаток, Гелле долго увиливал, канючил что-то про то, что надежнее расплатиться на месте, что караванщика он не знает, и кто поручится, что Сюрикен с деньгами не улизнет дорогой. Сюрикен был очень терпелив, но когда ему пришлось выслушать эту песню в третий или четвертый раз, молодой человек пригрозил, что с места не сдвинется, пока не получит причитающееся. Щир помялся-помялся, но деньги отдал, однако недоброжелательность у них с караванщиком сложилась основательная.
Дорога вынуждала их ехать вместе, зато на привале Гелле и Сюрикен старались сесть друг от друга подальше, и между собой не общались. С другими слугами Сюрикен тоже был немногословен, но держались они приветливее и у караванщика неприязни не вызывали.
Всего, то есть вместе со щиром, слуг было четверо: двое молодых южан с крестьянскими лицами и еще один, постарше, лет тридцати с лишним, усатый – тот все рассказывал байки про свою жизнь и развлекал попутчиков умением шевелить ушами.
Ну, и Гелле, о происхождении которого Сюрикен догадался быстро, поскольку хорошо знал особенности всех кочевых народов, а у щиров такая особенность было в чересчур мягком произношении твердых звуков в конце слов. И когда Гелле сказал: «Это ты, тот’ць человекь, которого мы ждемь?», караванщику все стало понятно.
Непонятно ему было, что за груз везут его спутники. Сюрикена к тюкам и ящикам не подпускали, на невинный вопрос: «Что везем?» отвечали, что в тюках какой-то редкий песок, который южане подмешивают в раствор при строительстве, чтобы здания стояли веками, а про ящики вообще молчали.
Караванщик предположил, что в ящиках оружие, которое Арсидий собирается продать какому-то из воинственных племен или шайке морских разбойников. Выгодно устроился старик! По возвращении надо намекнуть ему, что караванщик Сюрикен еще не раз ему, Арсидию, пригодится.
Сюрикен чувствовал, что нашел тропинку к обретению денег, и был окрылен этим. Золотые монеты уютно устроились у него за пазухой, и молодому человеку оставалось только вернуться за второй половиной своих денег. В удачном завершении своей миссии он не сомневался.