Кормщик Барсилай
Когда Сюрикена столкнули в трюм, он, скользнув животом по деревянной лесенке, угодил сверху на что-то мягкое. Тело под Сюрикеном злобно зарычало и зашевелилось, пытаясь стряхнуть с себя неожиданную тяжесть. Человек, на которого упал Сюрикен, встал и попытался схватить обидчика за горло. Караванщик отвесил ему крепкий удар в челюсть. Свалку прекратил молодой курносый детина – он легко разнял противников и указал Сюрикену свободное место рядом с собой и стариком лет семидесяти.
«Меня зовут Рекша, я мечник», – представился детина и рассказал историю о том, как корабельщики напоили его в портовой таверне до бесчувствия, а потом он очнулся в трюме в кандалах и узрел над головой железную решетку люка. У мечника Рекши дома остались жена и дети, он часто вспоминал о них.
Другой сосед Сюрикена, старик, которого звали Акирхатом, в отличие от Рекши, сам взошел на борт: пираты пообещали перевезти его за море. Деньги взяли, но едва судно отчалило, отправили старика в трюм.
На корабле пленников днём выводили на палубу, должно быть, боялись, что в зловонном трюме товар, чего доброго, перемрёт. Такие пребывания наверху назывались прогулкой, хотя, конечно, о том, чтобы безнаказанно ходить по палубе, можно было только мечтать.
Сюрикен держался своих прежних знакомцев – Рекши и Акирхата. Последний, надо заметить, плавание переносил молодцом, морская болезнь старика не мучила. Если бы не боли в костях и вши, в трюме его мало бы что угнетало. Акирхат возвращался на родину. Умереть на родном берегу он почитал высшей милостью провидения.
Осунувшийся, под слоем грязи весь позеленевший от качки, Сюрикен смотрел на старика и думал о том, что вот человек, который не мечтает о свободе, а лишь хочет умереть поближе к тем местам, где прошла счастливая пора его жизни, и его не волнует, что кандалы невольника снимут, верно, уже с его остывающего трупа.
Среди прочих рабов Сюрикен приметил одного – коренастого, светловолосого, заросшего бородой. По виду он был старше караванщика, но не на много. Светловолосый часто смотрел на море, и взгляд его был полон такой страшной тоски, что Сюрикен чувствовал к незнакомцу жалость, как к птице с навсегда покалеченным крылом.
Изредка светловолосый перебрасывался парой слов с теми, кто находился поблизости. Раз, когда рядом оказался Сюрикен, он, глянув на безмятежное небо, проворчал:
– Ну, клянусь Отцом-морем, сегодня Бродяга нам задаст жару!
–Что? – не понял Сюрикен.
Светловолосый пояснил, что сегодня ближе к ночи будет большой шторм на море.
– Откуда ты знаешь? – удивился Сюрикен. – На небе всё чисто!
Его собеседник снисходительно усмехнулся:
– Поплаваешь с моё, так за полморя Бродягу почуешь!
Сюрикен вспомнил об удивительной способности мореходов распознавать погоду загодя.
– Ты – рыбак? – спросил он у незнакомца.
Тот поглядел голубыми глазами караванщику в лицо и опять усмехнулся:
– Рыбак? Я, брат, сам кормщик…
И, скривив губы, добавил: «Бывший».
– Ты что, раньше – как эти? – Сюрикен сделал движение головой в сторону матросов в красных шароварах.
Он был уверен, что все корабельщики должны были быть либо торговцами, либо пиратами.
– Нет, – понял его вопрос светловолосый. – Я людьми не торговал…
Сюрикену очень хотелось спросить, как бывший мореход попал в рабство, но он сдержался: должно быть, не очень-то приятно говорить о таком. А вот кормщик, которого звали Барсилаем, охотно выслушал историю караванщика.
– Вернулся – всю печёнку бы из этих Арсидия и Гелле вытряс вместе с деньгами, – сказал он, так, словно вернуться было делом самым обычным.
Видя, какое впечатление произвели его слова, кормщик покачал головой.
– Сам я из плена раз десять уходил. Даже прискучило уж. С этими побрякушками, – он чуть шевельнул ногою в кандалах, – правда, ещё не бегал. Вряд ли удастся. Эх, хорошо тебе, варвар! – неожиданно вздохнул Барсилай.
Сюрикен недоуменно на него уставился: в своем нынешнем положении он не усматривал ничего хорошего.
– Ты на суше как дома, – сказал кормщик. – А я – как рыбина выброшенная. Хуже смерти…