Сюрикен не нашел, что ответить. Кормщик на мгновение задумался.
– Помню, раз зашли мы на ночёвку в одну бухту, – вдруг начал рассказывать Барсилай. – А там город – не город, но большая деревня уж точно. Ну, пришли в таверну, всё как водится… А в таверне – гадалка. То есть, она, конечно, обыкновенная шлюха портовая, но всем ребятам нашим гадала. А я уже порядком пьян был, и говорить с нею не собирался, как вдруг она меня за руку берёт, глядит на меня своими большущими глазами – по полплошки каждый, и говорит: «Еще тридцати тебе не будет, как боги пошлют тебе испытание. Ты или навсегда останешься в море, или умрёшь в чужой стране». Так она сказала мне тогда. Четыре года прошло, а я, вот, помню её слова. И теперь всё думаю: неужто и впрямь она умела видеть вперёд…
Барсилай замолчал, пристально глядя на волну.
Чутье не обмануло бывшего корабельщика: вечером действительно поднялся сильный ветер и качка усилилась, а ночью, в самом деле, разыгрался шторм.
Ничего страшнее Сюрикен прежде не видел. Хотя он и знал, что на палубе, – скользкой, кренящейся, то и дело захлестываемой волнами, – вот где страшно. Но и в трюме было не лучше. Доски, всего лишь доски в четыре пальца толщиной удерживали свирепый натиск ревущей морской утробы.
Человеческие тела, потеряв опору, перекатывались от стены к стене. Рабы в ужасе призывали своих богов, трюм наполнился жуткими завываниями.
«О Солнцеликий! – стонал старый Акирхат. – Зачем ты посылаешь мне такую смерть?».
– Держись за лестницу! – крикнул Сюрикену в ухо Барсилай и сам повис на деревянных брусьях.
Сюрикен вцепился в нижние ступеньки. «Бог моря, пощади нас! – молил он мысленно, – Если ты оставишь меня в живых, клянусь, я стерплю неволю и рабство, и ни словом не попрекну тебя!».
Тут его за ногу схватил Рекша.
– Мы все утонем, мы все утонем, – скороговоркой трясущимися губами твердил здоровяк.
– Держись за лестницу! – в свою очередь крикнул ему Сюрикен. – Ты мне ногу оторвешь!
Он попытался стряхнуть цепкого Рекшу. Это удалось не сразу, но, наконец, и тот повис на лесенке. Сюрикен слышал, как Барсилай бормочет себе под нос проклятия.
– И это твое испытание, Отец-море? – ругаясь, шептал кормщик. – Нет, уж лучше сдохнуть в колодках на этом вшивом берегу или в рудниках, чем такая смерть… Они нас заживо похоронят. Как собаки утонем…
Барсилай подтянулся на перекладине выше и полез наверх, к люку. Добравшись до цели, он принялся изо всех сил трясти решетку и отчаянно браниться.
– Выпустите меня, сыновья обезьяны! Чтоб ваши матери умылись вашей кровью! Рыбья требуха, вы всех нас утопите! Я кормщик, я справлюсь с кораблем, только выпустите!…
Он кричал долго: прежде чем люк открыли, Барсилай чуть было не сорвал глотку. Наконец, решетку откинули и Барсилая вытащили. Сюрикен видел, как он и корабельщики кричали друг другу что-то непонятное сквозь ветер. Потом Барсилай исчез. Люк остался открытым. В него с шумом лилась вода всякий раз, когда корабль охватывали соленые языки волн. Мокрые, дрожащие, по колено в воде, рабы в трюме видели, как в просвете люка с сухим треском вспыхивает молния. Следом за ней ударял гром.
Сюрикен вспомнил, как сегодня на палубе Барсилай рассказывал ему о надвигающемся шторме, который он звал Бродягой. Такой шторм порой случался: налетал внезапно, когда ничто не предвещало беды, среди мореходов о нем ходили зловещие легенды. Немногие кормщики могли похвастать тем, что одолели Бродягу. Берсилай делал это трижды.
Вот почему бывший кормщик с таким неистовством боролся с бурей. Он забыл о кандалах и яростно налег на руль. Когда он поворачивал голову, то сквозь ночную муть видел корабельного кормчего, со своими людьми возившегося у парусов. Видел, как тот разевает рот, отдавая приказания. Оглушительный рев моря не позволял разобрать сказанного даже в двух шагах, но морякам не требовалось слов, чтобы понять друг друга.
Корабельный кормчий не первый раз попадал в бурю, однако, встреч с Бродягой счастливо избегал. Барсилай знал, что с парусами тот управится, его же дело – не дать судну наскочить на скалы или риф. А значит, требовалось держаться прежнего направления, в то же время, не становясь против волн. Это удавалось не всегда. Иной раз ветер превращал море вокруг корабля в кипящий котел, и Барсилай, скрежеща зубами, наваливался на руль. Он слышал сквозь шум бури треск дерева и чувствовал, что швы готовы разойтись от напряжения.
Ветер бесновался в снастях. Все, что не успели закрепить, давно было смыто за борт.
У мачты раздался крик: сорвавшийся конец каната у паруса взметнулся вверх, и несчастного, пытавшегося его удержать, швырнуло в море. Краем глаза Барсилай увидел, как беспомощное, мелькнуло тело над бортом.