– А я думал, что ты сумасшедший или какой бездомный-грабитель! – произнес он вполне миролюбиво.
Я возразил, что грабить в таком месте некого, усопшие, должно быть, бедняки, и с умом у меня пока все в порядке.
– Ну, если ты не хочешь убраться отсюда подобру-поздорову, придется тебе сейчас смотреть, что я делаю, – сказал человек в капюшоне и спустился в склеп.
Тут мне стало не по себе, но я счел, что спорить или спрашивать опасно: кто его знает, что это за человек, и человек ли это вовсе. Я отошел подальше, снова сел и стал наблюдать, выказывая полную решимость.
Человек в капюшоне поставил на пол небольшой деревянный ящичек, вроде сундучка, зажег факел и внимательно посмотрел на покойников, так, будто выбирал, с которого начать ужасное пиршество, теперь я не сомневался, зачем он здесь! Наконец, страшный незнакомец сделал выбор. Он шагнул ко мне и протянул факел: «Держи!». От ужаса я едва мог сдвинуться с места.
– Остался тут – так помогай, а то – катись колесом, щенок!
Окрик вывел меня из оцепенения. Надо было бы бежать, но я взял факел.
Человек в капюшоне открыл сундучок, извлек оттуда нож и бережно, при помощи ножа, освободил труп от погребальных одежд. Перед нами лежало обнаженное тело, желтовато-бурое, немного распухшее. Это был старик, скончавшийся, по-видимому, от какой-то болезни.
Человек в капюшоне повернулся ко мне и пояснил: «Я лечу живых людей. Я лекарь. Но, чтобы распознавать болезни и бороться с ними, мне приходится нарушать покой умерших. Как ты думаешь, ради спасения жизни можно совершить такое?». Я не знал, что ответить, но, кажется, кивнул. Незнакомец истолковал мой кивок по-своему.
– Если я буду резать мертвецов у себя дома, то все больные от меня разбегутся, начнут болтать, что я колдун или сумасшедший. Им ведь не объяснишь, какою ценой покупается их здоровье… Вот и приходится, словно вору пробираться в склепы.
Говоря всё это, мой странный собеседник разложил подле трупа несколько блестящих врачебных инструментов, вооружился тоненьким, очень острым ножом и провел изящную черту по телу мертвеца. Лекарь руками осторожно развел бескровную кожу, показались внутренности.
Мне доводилось в поместье у отца видеть, как забивают овец, я был привычен к виду крови, но тут дурнота подкатила к самому горлу, и я едва не выронил факел. Лекарь сразу понял, в чём дело. Подхватив факел, он отшвырнул меня в сторону – и вовремя! Меня вывернуло наружу, не успел я добежать до выхода.
– Покойники – не девушки, источающие благоухание, смердят они… – лекарь протянул мне тряпицу, смоченную в уксусе. – А ты молодец, я думал, сбежишь со страху.
В ту ночь я увидел человеческое сердце, лежащее на ладони. До сих пор меня поражает, как я сохранил присутствие духа в такой странный момент. Будто завороженный, следил я за происходящим и дивился, как это источник разума, чувства, жизни обращается в кусок прелой, гниющей плоти. Я испытал огромное потрясение, вполне сравнимое с появлением призраков, которых ожидал встретить. Размышляя по прошествии времени над своей стойкостью, я склонен думать, что причиной ее было чувство безграничного доверия к моему удивительному незнакомцу, внезапно и прочно овладевшее мной и приковавшее меня к нему невидимыми цепями. Моя судьба решилась, хотя сам я еще не подозревал об этом.
Мы расстались перед рассветом. Лекарь зашил труп старика, так же аккуратно завернул его в пелены, собрал свои инструменты и простился со мной, взяв с меня слово помалкивать. Имени его я не узнал. Едва запомнил широкое бородатое лицо в темной рамке капюшона.
Поутру я вернулся к себе. Меня встретили, как встречают прославленных военачальников, одержавших героическую победу. Я опасался, что товарищи видели человека в капюшоне, но, как оказалось, они мирно проспали в засаде. Спор я выиграл и получил денег на четыре золотых, тогда на эту сумму можно было дважды хорошо отужинать в таверне с вином и танцовщицами. Мои товарищи предполагали, что я так и поступлю, но я отнес деньги ростовщику, оставив лишь мелочь на расходы, чем глубоко разочаровал их.
Между тем, слухи о моем поступке дошли до главного наставника. И меня, как нарушителя спокойствия, на неделю отстранили от занятий. Особо я не скорбел по этому поводу и, едва дождавшись утра следующего дня, отправился в Хранилище Мудрости, где трудами поколений собраны были сотни тысяч свитков на разных языках. Мной овладело желание изучить некоторые из них, по врачевательскому искусству. Призвание лекаря казалось мне занятием опасным, полным тайн, а от того особенно заманчивым.