Сердце Лаилин билось часто-часто. Она едва сдерживалась, чтобы не вскочить на ноги, ей казалось, что свадебные носилки движутся по улице к храму бесконечно долго.
Невесту привезли в город незадолго перед церемонией, все это время она провела в доме родственников, на женской половине, в комнате с окнами, выходящими во внутренний двор. Лишенная простора и привычной свободы, Лаилин почувствовала сначала, что у нее кружится голова, потом, что ей тяжело дышать… Страх овладел ею. Она боялась свадьбы, боялась своего жениха, которого и видела всего раза два, боялась того, что кто-нибудь заметит её волнение.
Перед церемонией мать пришла к ней и выслала прочь служанок, одевавших девушку. «Сядь, я поправлю твои волосы», – приказала она. Лаилин послушно села. Прическа её была уже уложена, ни одного локона не выбилось из туго заплетенных кос, закрепленных высоко на затылке шпильками с жемчужными головками. Нужен предлог для какого-то разговора, поняла Лаилин.
– Когда вы останетесь одни, делай всё, как захочет твой муж, – стала учить её мать. – Даже если тебе не понравится, помни, ты обязана доставлять удовольствие своему господину. Но не стони громко и не вздыхай слишком шумно, особенно в первое время, иначе он решит, что ты порочна. Если крови не будет, ты помнишь, что надо делать?
– Да. Мне что-нибудь говорить, когда всё это случится? – спросила Лаилин.
Мать, кажется, немного удивилась вопросу.
– В первый раз можешь молчать, а дальше нужные слова сами придут.
Лаилин, сидя на богато украшенных носилках, в просвет между парчовых занавесок видела улицу, людей в нарядных одеждах, сопровождающих её, и совсем ей незнакомых. Но вот бесконечное путешествие завершилось, слуги опустили носилки у ступеней храма. Ей подали руку, и она шагнула на землю.
Сам обряд занял не много времени. Девушка плохо понимала чуждый обычаям её племени ритуал. Но так требовала вера её будущего мужа, и она безропотно всё приняла. Лаилин запомнились очень красивые мраморные мозаичные полы; запомнились потому, что смотрела она по преимуществу в пол, лишь изредка бросая быстрые испуганные взгляды то на отца с матерью, которые стояли по левую руку от нее, то на жреца прямо перед собой. На жениха она не смотрела.
Когда всё закончилось, и они вышли, солнце ударило в глаза Лаилин так, что она, спускаясь вниз по ступеням, зажмурилась и споткнулась. Храмовая нищенка, примкнувшая к толпе, сведущая во всех приметах, неодобрительно покачала головой: «Плохой знак. Не будет молодая верна мужу, оступится».
Страна лягушек
Корабль пиратов вошел в бухту в предрассветной темноте. Для обитателей трюма утро началось с громкого крика: «Ато! Ато!». Пленники за время своего пребывания хорошо выучили это слово, оно означало «выходите». Поднимались из трюма по одному, первым полез Рекша, вторым - Сюрикен. Когда он поднялся наверх, его подхватили, заломили руки за спину, вынудив опуститься на колени. Кто-то, раздирая челюсти, запихал в рот кляп – толстую деревянную чурку. Рукав куртки, – она была кожаной, хоть и старой, но прочной, – на левом плече разрезали ножом, рубаху на этом месте разорвали руками. К Сюрикену приблизился человек с железным прутом в руке. Конец прута горел бело-огненным. Прут прижали к плечу караванщика.
Каждому из пятнадцати пленников на левое плечо поставили клеймо – подкову, словно разрубленную продольной чертой, букву «с», первую букву слова «скамраш» – виновный. Акирхат не пережил этого, сердце старика остановилось прежде, чем раскаленный прут коснулся его плеча. Пираты выбросили тело в море.
На восходе корабль причалил к пристаням Утерехте. По доскам на палубу легкой и злой рысью взбежали десять копейщиков в синих плащах городской стражи и выстроились вдоль обоих бортов. Последним поднялся десятский. Он стал на носу и крикнул, обращаясь к пленникам: «Слушайте, вы, падаль! Все вы достойны смерти, но, по милостивым законам Утерехте, ваша казнь заменена пожизненной трудовой повинностью. Это значит, что вы всю жизнь будете искупать преступления, совершенные вами в других землях. Вы будете работать в рудниках, каменоломнях, на строительстве или гребцами на вёсельных кораблях. За ослушание – смерть, за побег – смерть. За убийство или воровство вам сначала вырвут ноздри, а потом отрубят руки и ноги. Запомните мои слова хорошенько! А теперь встать по двое и марш на берег! Дорогой не разговаривать!».