Подталкиваемые копьями стражи, пленники пиратского корабля стали покидать свою плавучую тюрьму. Их путь лежал по тихому городу, по его узким и грязным портовым улочкам, с домами, похожими на мелкие, кривые зубы, и закончился у высокого забора, на воротах которого было написано черной смолою: «Исправительный дом», а чуть ниже помельче: «Свидания с заключенными запрещены». Ворота лязгнули дважды: первый раз, когда их отпирали, второй, когда захлопнули за последними в колонне.
А утро уже входило в Утерехте. Солнце поднималось над холмом, и новый день, шлепая босыми ногами разносчиков рыбы, нёсся из порта в город по единственной широкой Приморской улице. Продавцы лоточного товара собирали свои короба – ещё немного, и улицы огласятся их неистовыми криками. Совсем скоро пройдет по городу славная рать водовозов, затем распахнутся двери лавок. Над домами булочников уже давно курился сладкий дымок, но в харчевнях все ещё спали, и тому, кто вздумал бы побаловать себя ранним завтраком, пришлось бы ограничиться горячими лепёшками или хлебцами за несколько бенгиле. В питейных и весёлых домах служанки мыли полы, хозяева подсчитывали выручку. Тяжелый ночной дух вина, еды и благовоний медленно покидал комнаты.
В исправительном доме новым заключенным брили головы, чтобы вывести насекомых. Каждому велели взять по два ведра воды, и повели в тюремные бани. В банях охрана стала шеренгой у стен.
– Они, что, так и будут на нас глядеть? – ворчливо пробормотал Рекша, не торопясь стягивать с себя штаны и рубаху.
Но остальные только испуганно косились на него и поспешно раздевались. Рекша вздохнул и тоже разделся.
Все старое сожгли во дворе, взамен выдали одежду чистую: грубые, как паруса, куртки, рубахи и штаны с вшитыми поясами. Обуви же не дали никакой. Перед тем, как разрешили одеться, пришли какие-то, тоже, видно, из тюремщиков, заставили показать зубы, язык, поднять руки – проверяли, нет ли на теле следов чумы, проказы, лишайных струпьев или признаков иных болезней.
Никто из новых заключённых исправительного дома не знал, что все они служили платой чужеземных корабельщиков за вход в порт – без досмотра, без пошлин. Корабль, перевозящий преступников, свободно проходил в гавань, а после кормчий передавал весь неучтённый груз по назначению. Вместе с грузом в то утро были переданы и два письма Арсидия.
Сюрикен знал по имени только Рекшу, Акирхата, Барсилая да еще Толле Башмачника. Остальным он дал клички, вроде: Борода, Сухарь, Носатый или Чужеземец. Одного из своих собратьев по несчастью караванщик мысленно звал Книгочеем. Это был тихий человек средних лет, подслеповатый, сутулый – таким место в книжных лавках среди писчих, учетчиков или копиистов, а никак не в исправительном доме. Вероятно, Книгочей про себя думал то же самое, потому что подошел к главному в карауле, низко поклонился ему и очень вежливо попросил отвести его к начальнику исправительного дома. Стражник от такой наглости сначала опешил, потом рявкнул: «Молчать, собака!». Но «собака» только вжал голову в плечи, наклонился еще ниже и тем же ровным, негромким голосом повторил свою просьбу. Лицо у стражника стало такое, что, казалось, он сейчас готов выхватить меч и единым ударом перерубить склоненную худую выю Книгочея. Вместо этого начальник караула приказал одному из своих солдат выполнить просьбу преступника. Книгочей с гордой осанкою стоика под конвоем отправился добиваться для себя справедливости.
– Слышь, – тронул Сюрикена за рукав Рекша, – этот грамотный, своего, может быть, и добьется. Нам бы тогда не прозевать…
Сюрикен кивнул, у него тоже затеплилась надежда, что роковую ошибку, виной которой были морские разбойники, ещё можно исправить.
Узнать, куда увели Книгочея, Сюрикену, Рекше и прочим довелось тут же. Когда их вывели во двор, они увидели, что у бревен, напоминавших коновязь, стоит на коленях человек. Это был Книгочей. Его, привязанного, бичами хлестали двое надсмотрщиков. Рядом с их мускулистыми, дышащими ядреным здоровьем телами окровавленная, вздрагивающая спина жертвы была жалкой.
Книгочей не кричал. Он схватывал ртом воздух, когда бич летящей змеей впечатывался в его тело, получался вздох-всхлип, страшный, потому что со стороны казалось, это лопаются легкие Книгочея.
Смотреть заставили до конца экзекуции, потом повели вниз, в подвал под главным зданием. В подземелье они увидели вместительные, но почти пустые каменные клети, отгороженные от освещенного факелами коридора прочной решёткой из железных прутьев. Наверху, под сводом из огромных деревянных балок играли тонкие лучики света, просочившиеся сквозь зарешеченные воздушные оконца.