В клетке, в которую поместили бывших пленников пиратского корабля, имелся обитатель. При приближении людей ворох тряпья раскрылся, и оттуда показалась кудлатая голова с лохматой бородёнкой. Голова недовольно поглядела на источник шума и спросила охрипшим голосом: «Новенькие? Откуда?». В ответ посыпались названия с дюжины приморских поселений. Старожил подземелий цокал языком и приговаривал: «Эк угораздило» или: «Таких-то мест и на картах нету». Он выпростал из-под тряпок тонкие козлиные ноги и сел на пятки, как сказитель перед слушателями.
– Значит так, – начал свое повествование узник-сказитель. – Порядки тут суровые, но справедливые: за дело подлое бьют, но страже никого своих не выдают. Старшие у нас спокойные, зря зубы крошить не будут. С тюремщиками договориться можно – ну про гостинцы с воли или там ещё про что, но снюхиваться не советую, себе дороже выйдет. Кстати, там и вон там не садитесь, – рассказчик махнул рукой, отмечая пространство у стен и в центре, – там уже занято, хозяева придут с работы,– усталые, злые, – неприятности сделать могут. Девушек среди вас нет? – как бы мимоходом осведомился он, понижая голос.
Смысл этого вопроса Сюрикен понял не сразу. А обитатель исправительного дома продолжал рассказывать правила: «Побудка ранняя, зато завтрак приносят чуть ли не к тебе в рот. Только тут тонкость есть: кто новенький, встает в конец очереди…».
– А часто кормят? – спросил тот, которого Сюрикен прозвал Бородой.
– Утром и вечером. Но иногда, по праздникам, и в третий раз могут накормить.
– А работа какая?
– Всякая. Но больше в порту или на строительстве дорог. Потом вас ещё разделят. Здесь останутся те, кто будут работать в городе, остальных отправят на смену в другие места – кого в каменоломни, кого – на поля.
– А ты чего ж не на работах? – с издёвкой поинтересовался Борода.
Кудлатый осклабился:
– Болею. Спину надорвал, – и хитро подмигнул остальным.
Пока местный житель отвечал на вопросы, Сюрикен шепнул Рекше: «Гляди, полы земляные – уйти можно». Рекша ответил ему понимающим взглядом.
В скорости пришли надсмотрщики, приволокли тело Книгочея. Он был в забытьи, стонал, всё пытался перевернуться с живота на спину, но переворачиваться было нельзя, спина его походила собой на кровавое лоскутное одеяло. В бочке нашлась вода, и плавал черный грязный ковшик на цепочке. Раны кое-как промыли.
– Кто-нибудь, отлейте ему на спину, чтобы зараза не пристала, – посоветовал кудлатый.
Видя, что никто не решается, он закряхтел, встал с неохотою, но сделал все как надо.
Вечером пригнали с работ других обитателей исправительного дома. Сюрикен сидел рядом с Книгочеем. Тому не делалось лучше. Караванщик мочил в воде тряпицу и выжимал страдальцу в сухой воспаленный рот. Кудлатый Сокке доверительно шепнул, что у старшого есть лекарство. Сюрикен встал и пошел, перешагивая через лежащих, туда, где был старшой. «Эй, рехнулся?» – удивленно крикнул ему в след Рекша.
То, что Кафета – старшой, было понятно и без слов. Его огромная, выше всех, фигура внушала страх при одном своем приближении. Впечатление усиливалось от физиономии гиганта: крупная голова, низкий лоб, широкие ноздри, темная кожа, на щеках, подбородке и шее покрытая иссиня-чёрной щетиной. Кафета сидел и о чем-то разговаривал со своими приятелями, а может, прислужниками. Он не оборачивался к Сюрикену, пока в разговоре не возникла пауза. Тогда Старшой соизволил повернуться к караванщику лицом.
–Ты Кафета? – спросил его караванщик.
– Я, – предводитель тюремного братства смотрел на него, как на муху.
– Одному из наших плохо. Его высекли сильно…
– И что? Всех секут! – оборвал Старшой.
– Он совсем плохой, рану помазать нужно… Лекарство дай…
Кафета засмеялся:
– Вот молодежь пошла, дай да подай им! Словно к девке пришел: дай!
Его дружки – прихлебатели захихикали.
– Просить, что ли, не знаешь как? Хоть бы из уважения к старику «пожалуйста» сказал!
Сюрикен молчал, а Кафета, перестав веселить окружение, спросил строго:
– Друг твой помирает?
– Нет, я его не знаю.
–Чего ж пришел?
– Лекарство дай…
Вокруг наступила тишина. Все с интересом прислушивались к разговору.
– Ну что ж, купи, даром я не отдаю, – глаза Старшого смотрели холодно и насмешливо.
– У меня нет денег.
– Так займи или попроси с воли, – ухмыльнулся один из дружков Кафеты.