– У меня здесь никого нет. Я сам из Ро.
–Тогда извини, мой юный друг, – с торжеством под общий хохот произнес Старшой, – тебе придется удалиться.
–Что, не понял? Проваливай! – крикнули Сюрикену, но караванщик не уходил.
–У меня нет денег…
– Это мы уже слышали!
– …есть оберег – хороший, сильный, от знающего человека достался.
Сюрикен врал, но, может, Барсилай не рассердится, что он так распоряжается его подарком? К тому же, кормщик ничего не сказал о магических свойствах монеты с дыркой, вдруг она, и правда, волшебная?
–Дай сюда, – Кафета лениво протянул ручищу.
Едва увидев барсилаев подарок, он встревожился:
– Где взял?
– Говорю, знающий человек дал.
– Имя?!
– Барсилай, кормщик.
Глаза Кафеты, горевшие огнем в это мгновение, погасли. Он достал из-за пазухи маленькую коробочку и передал ее караванщику.
– Расходуй в меру. Остаток мне принесешь.
– Спасибо, – поблагодарил Сюрикен, но Кафета равнодушно отвернулся, демонстрируя высокомерное презрение.
В первые дни пребывания в исправительном доме Сюрикен учился делать две вещи: ходить мелкой, семенящей походкой, – как девушка, которая несёт на голове кувшин с водой, – чтобы не мешали кандалы, и укладывать камни мостовой, поскольку почти всех новоприбывших определили к этой работе.
Его товарищ, Рекша, оказался любознательным человеком. Как и другие, Рекша звал Сюрикена Кочевником, и часто расспрашивал о жизни в степи, обычаях, и прочих вещах, которые были известны караванщику по рассказам матери да еще по кратким визитам в стойбища, когда какой-нибудь купец нанимал его, чтобы отвезти товары. Но Сюрикен не стал разрушать этих мнений о себе. В нем неожиданно проснулось чувство принадлежности к своему народу: народу, которого он почти не знал, и который не знал его.
– Как у вас называется это место – Утерехте? – спрашивал его Рекша.
– Чиа Нангута, – морща лоб и припоминая язык предков, отвечал Сюрикен.
– Это как-нибудь переводится?
– Страна лягушек. Нангут значит «лягушка».
– Почему – лягушек?
– Есть такое предание. Когда-то, в начале времен, бог Шетха позвал всех живых тварей и разделил между ними моря, землю и небо. Первыми пришли к нему самые умные и быстрые – лошади, и он отдал им землю в центре мира – степи и луга. Потом к нему пришли другие звери, и он отдал им то, что еще осталось на земле – пески, горы и леса. Потом пришли рыбы и получили моря и реки. Птицы, очень гордые и очень глупые, пришли еще позже. «Мы не хотим жить ни на суше, ни в воде», – сказали они, – «Мы выше всех по происхождению и не унизимся до соседства с другими!». «Хорошо», – сказал Шетха, – «Тогда и живите так высоко, как никто другой – в небе. А чтоб вы не умерли там с голоду, я сотворю мух и жуков вам в пищу». Так он и сделал.
– Ну а лягушка?
– Лягушка пришла последней. Но на земле, в воздухе и в воде уже не было для нее места. Лягушка стала плакать. «Пусть это будет на краю света, пусть я буду стоять одной лапой на земле, а другой в воде, но только чтоб и у меня было в твоем царстве место!» – попросила она. И тогда Шетха создал на краю света за морем эту землю и отдал ее лягушке.
– Разве лягушки живут у моря? Они в болотах живут, – заметил Рекша.
– Дальше к востоку есть озера, там лягушки водятся, квакают так, что за тысячу шагов слышно, – вмешался в разговор одни из старожилов.
Сюрикену было известно ещё одно значение слова «нангут», о котором он не сказал мечнику. Лягушками в степи презрительно называли всех жителей побережья – за большие глаза, за то, что жили одной ногой на берегу, а другой в своих лодках, за шумный и болтливый нрав и язык, похожий на кваканье. Раньше, в детстве, он часто слышал это слово, брошенное, как камень, в спину. Двоюродные братья и сестры, когда их родители брали с собой, приезжая на торжище и останавливаясь у Сюрикена в доме, дразнили его. Дразнили из-за отца, и потому, что они жили в доме, а не в шатре. Жили по укладу нангутов.
Сюрикен обидное слово не прощал и дрался. Потом все как-то прекратилось само собой. И он, и его обидчики выросли, отца не стало, а слово забылось.
Нангуты в Утерехте были жестокими и злыми. Заключенных из исправительного дома они ненавидели люто. Стоило отряду появится на улице, как начинался свист, улюлюканье, мальчишки кидали камни, взрослые плевали и проклинали в след. Охране приходилось не столько стеречь своих подопечных, сколько защищать их от злобы прохожих.
– Что мы им сделали? – возмущался Рекша. – Держат за рабов, ещё и перебить готовы!
В тот день они разгружали корабль в порту.
– Для них ты не человек, – объяснил Сокке, который начал ходить на работу вместе со всеми, – ты скамраш. У тебя нет даже имени.
– Есть у меня имя! А если тот сопляк, который швырнул в меня палку, попадется мне на обратном пути, я ему эту палку верну, чуть по ниже спины постараюсь, – злился Рекша.
– Дурак, они же нас тогда камнями побьют, – фыркнул Сокке. – Забирай мешок и молчи!
После мази Книгочей стал поправляться, и Сюрикен вернул Кафете его коробочку. Тот, словно ждал этого, похлопал ладонью по земляному полу, разрешая сесть с собой рядом. Сюрикен сел. Кафета заговорил тихо и буднично, как за домашним столом:
– Говорят вы на прогулку собрались? Не делайте этого в городе. Здесь вам будет некуда податься, – разве только вы превратитесь в мышей или муравьев! – в человеческом теле вас убьют или выдадут страже. Никто в городе не поможет беглому. Если хотите освободиться, дождитесь, когда вас отправят на работы за город. Припрячете железо, чтобы снять цепи, а потом идите к озерам. Там есть заброшенное святилище Бицехам – место безлюдное, тихое, поживете там немного, пока пыль уляжется, и возвращайтесь по домам.
– Так просто? – усомнился караванщик. – Почему тогда ты сам до сих пор здесь?
– Потому, что если убегу я, завтра на моё место посадят моего отца, брата или сына. Таков закон, ты разве не знаешь? В кандалы могут заковать даже малого ребенка – закону всё равно. А до твоей родни ему не дотянуться. У тебя родичи есть?
– Мать. Одна осталась…
Они на какое-то время замолчали. Вдруг Кафета спросил, круто меняя предмет разговора:
– Как он умер?
– Кто? – не понял Сюрикен.
– Человек, который дал тебе это, – старшой на мгновение раскрыл ладонь, и караванщик увидел барсилаев подарок. – Ведь он умер?
– Да. Утонул. Мы плыли на корабле, и он бросился с корабля, никто не видел, как. А ты знал его?
– Может быть, – уклончиво ответил Кафета. – Почему он отдал его тебе? – вновь спросил он про загадочный предмет.
– Просто отдал. Подарил.
– Он что-нибудь особенное говорил? Говорил, что это значит? – допытывался старшой.
– Нет. Сказал только, что людям, у которых есть такие же, можно доверять. А что это за штука?
– Не важно. Ты сказал – оберег. Значит, оберег. Хорошая плата за здоровье человека, которого ты не знаешь, – съязвил Кафета.
Из дневника Маны
И все-таки, несмотря на то, что нас многие сторонятся, больные к господину Юджии приходят! Сначала даже зайти боялись, зато теперь, когда он вылечил несколько, как думали, тяжелых болезней, к нему выстраивается очередь. Бедняки стремятся попасть в нашу лечебницу. Увы, не всем мы можем помочь. Недавно господина Юджии позвали к умирающему. Вернулся он в плохом настроении: говорил, что, если бы к нему обратились раньше, больного можно было бы спасти. У того человека нагноение зашло слишком далеко, и вся кровь сделалась отравленной, он был обречен на страшную смерть в страданиях.
Есть и такие, что не принимают лекарств, которые даёт им господин Юджии, и тем самым запускают свои болезни. А вчера пришла женщина с маленьким ребенком. Господин Юджии осмотрел малыша, но ничего, кроме сильной худобы не нашел. Женщина же стала упрашивать, чтобы он оставил ее ребенка в лечебнице. В конце концов, выяснилось, что в семье девять детей, и все они живут впроголодь. «Я слышала, вы больных кормите, пусть маленький у вас побудет, а то ведь помрет он у нас, весной завсегда детей хороним», – объяснила женщина. Господин Юджии дал ей немного денег, но с тем, чтобы она молчала. Ой, боюсь, она проболтается, и у нас отбою не будет от нищих и нуждающихся. Берджик мы тоже ничего не сказали…