Служитель хранилища осведомился, какие именно свитки и книги меня интересуют. Услышав туманный ответ, он, не раздумывая долго, проводил меня в помещение, отведенное для знаний по врачеванию. Пока я следовал за ним через залы, переполненные солью веков, самоуверенность невежды постепенно покидала меня. Я увидел сотни футляров со свитками на полках, брадатых ученых мужей, оживленно обсуждающих прочитанное, спорящих и задающих друг другу мудреные вопросы, и совершенно оробел.
Когда же мы добрались до нужной комнаты, я пришел в еще большую растерянность и не знал, с которой из полок начать. Я двигался вдоль них, как слепец, ищущий дорогу на ощупь. Мне попался кожаный футляр с вытравленным названием «Человеческое тело». Я ухватился за него. Так состоялся мой первый урок. Я просидел в Хранилище почти до его закрытия и ушел, когда у меня начали болеть глаза от выцветшей туши.
Следующий день я провел в той же комнате и следующий за ним – так же. Я запомнился служителям, и они без вопросов выдавали мне табличку для посещения нужной комнаты. Я стал немного смелее. Знания давались мне без усилия, и это ободрило меня.
Однажды, когда я рылся в свитках, ко мне приветливо обратился седовласый мужчина:
– Юноша, я вижу, вы с редким усердием изучаете врачевание. Но я не припомню, чтобы мы встречались раньше, а я знаю всех молодых людей в городе, обучающихся этому искусству, уж поверьте.
– Это так, – подтвердил я, – я читаю книги и свитки по собственной воле и не состою ничьи учеником.
– Но путь, который вы избрали, слишком долог. Какими болезнями вы интересуетесь?
Я ответил, что пока стремлюсь узнать как можно больше обо всем, но, кажется, влечение чувствую к болезням внутренним, требующим участия ножа.
– Что ж, тогда позвольте пригласить вас в гости, - неожиданно сказал седовласый и назвал мне дом и час, в котором можно явиться.
Я с радостью согласился. Меня так распирало от гордости, что важный, должно быть, известный врачеватель пригласил меня, мальчишку, к себе, что я поделился этой новостью с одним из близких приятелей. По описаниям выходило, что мой новый знакомый – знаменитый Халлен, целитель, которого боится сама смерть, придворный лекарь правителя. Я был польщен. Честолюбие рисовало передо мной картины дальнейшего благоденствия».
– Что же было дальше, господин? – девочка-переписчица, не выдержав слишком долгого молчания, робко подняла глаза на человека в кресле, неожиданно прервавшего диктовку.
Он был немолод, должно быть, за сорок, и красив той особой красотой, которую дает зрелость, как награду, людям честным, не запечатлевая на их лицах следов низких страстей. Черты его были строги и выразительны. Открытый лоб у переносицы прочерчивала глубокая морщинка, которая свидетельствовала о привычке сдвигать брови, еще две притаились около губ, придавая лицу излишне суровое выражение.
Девочка едва взглянула и тот час потупилась. В мимолетном взгляде читалось обожание. Она была по-детски влюблена и отчаянно скрывала это. К счастью, ее господин ничего не заметил.
– Увы, мое честолюбие было жестоко посрамлено… – после некоторого раздумья отозвался он. – Как-нибудь мы продолжим, а на сегодня достаточно.
Он встал, девочка собрала письменные принадлежности.
– Мана, как тот сын угольщика, которому раздробило ногу? Ты была у них?
– Да, господин, вчера. С ногой уже лучше, я сделала перевязку. Сегодня отнесу мазь.
– Как они едят?
– Плохо, господин, – девочка ничуть не удивилась вопросу.
– Будешь идти, попроси у Берджик что-нибудь. Мальчик потерял много крови, ему нужно хорошо питаться.
Мана молча кивнула. Она давно привыкла к тому, что ее господин зачастую не только лечит бедняков бесплатно, но и помогает им едой и одеждой.
Девочка нашла Берджик в ее комнате. Сестра господина была тоненькая, сухощавая и бледная женщина с острым подбородком, малокровными губами и прозрачной кожей. Она рано овдовела и жила в доме брата, без устали хлопоча по хозяйству и являя собой пример полного самоотречения.
Берджик шила – как всегда, мелкими, идеально ровными стежками. Выслушав Ману, она вздохнула обречено.
Как-то раз Берджик попыталась устроить бунт, отказавшись жертвовать единственной бараньей ногой, подаренной исцеленным крестьянином. Последовала тяжелая размолвка, а брат, которого она по-матерински опекала, на несколько дней ушел из дома. Больше Берджик не решалась перечить. Лишь Мана была свидетельницей ее вздохов, из тяжести которых можно было заключить, какими будут обеды в ближайшее время: постными или посытнее. Последний вздох не оставлял надежд.