Мана потихоньку пробралась в ту комнату: её одолевало любопытство. «Вдруг ему что-нибудь нужно, вдруг он очнулся», - оправдывала она себя. Но раненый оставался неподвижен. Мана несколько раз заглядывала к нему и заставала все ту же картину: запрокинутая голова, мертвецки бледное лицо и повязка на горле, с расплывшейся краснотой. Поверх покрывала лежала землистая рука. Ногти на ней были ровно отшлифованы, как у женщины. Эти рука была так не похожа на широкие, короткопалые, но удивительно чуткие руки господина Юджии!
Вечером появился слуга раненого – тучный человечек с жидкой бородкой и водянистым взглядом; он почти не выходил из комнаты своего господина, ухаживал за ним, перевязывал, сидел у его постели по ночам. Мана, так ничего и не выяснив, была вынуждена удовольствоваться ранее увиденным.
Берджик и господин Юджии делали вид, что ничего особенного не происходит, но девочка чувствовала за напускным спокойствием большое внутреннее напряжение, точно перед грозой, когда воздух готов в любое мгновение разорваться.
Дня через три – четыре слуга попросил сказать «господину лекарю», что раненый хочет его видеть.
– Я занят. Пойди, узнай, что ему нужно, – велел Мане Юджии.
Мана с трепетом вошла в комнату больного. Он полулежал-полусидел на подушках в постели, и выглядел значительно лучше, чем в день своего появления.
Это был человек приблизительно одного с ее господином возраста, быть может, чуть моложе. Черты лица говорили о характере жестком, даже жестоком, но не производили отталкивающего впечатления, наоборот, в них было странное обаяние. «Если бы я не остригла ему волосы!» – мелькнуло в голове у девочки.
- Господин Юджии сейчас занят, он просил узнать, что вам нужно, –произнесла Мана не слишком уверенно.
Больной на подушках криво и зло улыбнулся:
– Я хочу видеть человека, который спас мне жизнь, – слова можно было скорее угадать по движению губ, чем расслышать. – Но, я вижу, у него слишком много дел, – передай своему господину, что сегодня мои люди придут за мной.
Мана передала слова раненого Юджии.
– Ты боишься его? – спросила Берджик, которая находилась рядом и все слышала. – Или себя? Юджии, ведь столько лет прошло… Простить не прошу – это невозможно, но нельзя вести себя как ребенок.
– Ты считаешь, что я веду себя как ребенок? Что предательство, игра чужой жизнью – это пустяки, способные обидеть лишь ребенка?
Мана редко видела господина Юджии в таком волнении. Становилось ясно, что между ним и неизвестным произошло что-то, что породило взаимную ненависть.
– Пожалуйста, не передергивай, я всего лишь хочу сказать, что ты показываешь свою уязвимость. А он легко может этим воспользоваться, разве мы не знаем Къена?
«Вот оно что! Это двоюродный брат господина», – поняла Мана. Ей стало неловко то того, что она стоит тут и подслушивает чужой разговор, и она вышла. Она не знала, согласился ли господин Юджии на уговоры сестры. А вечером, когда уже стемнело, за господином Къеном в самом деле пришли слуги с мечами и забрали его на носилках.
– Мана, – Берджик искала в своем голосе ту единственную ноту откровенности, которая позволила бы ей говорить с девочкой, ставшей случайной свидетельницей семейной сцены.
Пятнадцать лет Берджик носила в сердце занозу. Теперь, неожиданно, ее охватило непреодолимое желание исповеди, отметающее все строгие доводы разума, заставляющее говорить и поверять самое сокровенное.
– Мана, господин Юджии в молодости очень любил одну женщину. Они собирались пожениться. Тайно, потому что женщина эта была хоа** – родители продали ее хозяйке весёлого дома.
Мана слушала молча.
– Я говорила Юджии, что это необдуманно, но он не хотел слушать ни чьих советов, кроме советов Къена. Господин Къен и господин Юджии были тогда очень дружны… Поскольку та женщина пользовалась в заведении большим успехом, и ей пытались покровительствовать многие богатые люди, то не могло быть и речи, чтобы выкупить ее у хозяйки. Господин Къен посоветовал моему брату похитить возлюбленную и бежать с ней в лодке. Они планировали пересечь границу клана и некоторое время скрываться в горах, пока всё не уляжется. О, как это было опрометчиво! – Берджик покачала головой, словно только что, а не много лет назад ей сообщили неприятную новость. – Я не знаю в точности, что случилось – Юджии мало говорит об этом. Знаю, что была погоня, и лодки на привязи не оказалось. Их схватили. Неожиданно господин Къен оказался среди преследователей. Мой бедный брат был так поражен предательством, что ничего не смог сделать. Он сам говорил, что хотел убить Къена… Господина Юджии жестоко избили, но убивать не решились – господин Къен не позволил, а ту женщину забрали.
Когда мой брат оправился от ран, которые нанесли ему слуги из весёлого дома, он попытался узнать о судьбе любимой. Ему сказали, что она покончила с собой. Господин Къен принес брату её прощальное письмо и прядь волос. Юджии очень переживал эту потерю. Тогда наша мать, которая опасалась за его рассудок, сожгла письмо… Мой брат уехал. Мы долго о нем ничего не слышали. Сейчас, когда прошло уже пятнадцать лет, он примирился с родителями, но господину Къену простить не может. Пока они находились далеко друг от друга, их ненависть спала, но кто знал, что господин Къен будет в городе! Ума не приложу, откуда он взялся!
– Что же теперь будет? – спросила Мана.
Берджик вздохнула.
– Нужно надеяться, что все образуется, и господин Кьен уедет из города. Только ничего не говори господину Юджии, - предупредила она.
Однако всё сложилось совсем не так, как надеялась Берджик, и первыми из Утерехте уехали Саакеды. У Юджии давно была мечта – устроить настоящую, большую, лечебницу. Он настойчиво добивался своей цели – ходил к чиновникам, писал в столицу – и, наконец, преодолел все преграды. Ему назначили место – город Ро, в котором, якобы, ждали – дождаться не могли хорошего лекаря. Так как Ро был далеко, – из Утерехте до него требовалось добираться по морю, – то отправить с глаз долой надоедливого, не в меру трудолюбивого лекаря было для чиновников сущим облегчением.