Пока горел светильник
К Н И Г А Т Р Е Т Ь Я
СУМИЯ
День завтрашний от нас густою мглой закрыт,
Одна лишь мысль о нем пугает и томит.
Летучий этот миг не упускай! Кто знает,
Не слезы ли тебе грядущее сулит?
Омар Хайям
Из дневника Маны
Ночь возвращения подарила мне длинное покрывало*. Хотя на самом деле, ни покрывал, ни каких-то других вещей, чтобы почтить память госпожи Берджик, у нас нет. Все вещи остались в заколоченной комнате. У меня только то, что было на мне и в моей котомке. Свиток этот я ношу с собой всегда, потому что боюсь, что кто-нибудь найдёт его и прочтёт. И тогда, прощаясь с госпожой Берджик, словно по чьему-то наущению я вдруг решила его взять. Потому сегодня и пишу эти строки.
Странно, но слёз нет. Может, я не любила её? Мне стыдно перед господином Юджии. С другой стороны, слёзы и стенания, думаю, принесли бы ему ещё большее горе. Всё, что я могу сделать для госпожи Берджик – это заботиться о господине, так, как делала это прежде она. И пусть простит мне она всё, чем я когда-либо обидела её.
Её похоронили в общей яме; без именных табличек, без надгробия, мы даже не знаем, где.
Господин Юджии почти не говорил со мной. Я не знаю, ел ли он что-нибудь в эти дни. Быть может, он тоже болен. Тогда и я обречена. Сейчас он спит или просто лежит с закрытыми глазами. На всякий случай, если эта запись окажется последней, прошу - для него и себя - о снисхождении и вечном покое.
Мана из Утерехте, свободная, служанка Саакеда,
в месяц Гицер тринадцатого дня.
Мана хорошо знала весь траурный обычай. Церемонии, длившиеся в течение нескольких месяцев в их доме и в доме тётки, у которой осиротевшая девочка жила после, навсегда в мельчайших подробностях запечатлелись в её голове. И теперь она чувствовала себя единственной, на ком лежит обязанность этот обычай соблюсти. Кроме того, мысль о необходимых хлопотах пусть и не на долго, но все же вытесняла другую, страшную мысль, и чёрное ожидание неминуемого.
Мана сосредоточилась на необходимом в первое время. Итак, покрывала. Господину Юджии, как брату, полагается длинное, большое. Крайне неудобное – при ходьбе постоянно мешает, приходится его придерживать рукой. Если сесть и ловко сложить под собой его концы, то ещё ничего. Тётка, например, даже умудрялась шить, управляться со ступкой и другими кухонными предметами. После четырех дней мучений можно, наконец, приладить покрывало к голове при помощи ремешка или простой веревочки, а потом и вовсе носить, как плащ, скрепив иглой или пряжкой.
Ей, как служанке, во все дни положено короткое, его можно как угодно связывать или скалывать, лишь на самих похоронах да на поминовении в храме требовалось быть с распущенными концами.
Но в Ро бурая язва отменила ношение покрывал. Носить их теперь равноценно безумию. Если носишь, значит, в твоем доме смертельная болезнь. Те, немногие, кто присутствовал на погребении, ещё накидывали их на головы в пределах кладбища, а после торопливо срывали и прятали. То же самое происходило и в стенах Светлого Чертога. Так что нужно просто найти пару кусков ткани, чтобы у себя в доме почтить память госпожи.
Далее. Поминальная трапеза, благовония. Тётка в свое время говорила, что деньги, потраченные на них, дымом вылетают в окно. И добавляла ещё кое-что про выгребную яму.
Для Маны смерть имела запах – это был запах дешёвых смол, горько-сладкий. Смерть имела вкус – травяной настойки и медовых лепешек, горько-сладкий. Горько-сладкая смерть, горько-сладкая жизнь... Нет ни муки, ни зерна, ни мёда, ни вина, ни, тем более, травяной настойки. Вместо мёда пойдет виноград, он тоже сладкий. Вместо горечи – солёная рыба. Солёная, как слёзы господина Юджии, которых Мана не видела, сухая – как ее глаза, которые видит он. Разве плохо? А вместо благовоний окурить комнату кипарисовой корой и шишками. Нужно сходить на площадь, проверить, раздают ли ещё зерно. Тогда она напечет лепешек и всё будет, как надо.
Спросить у господина про деньги? Мана боязливо оглянулась на Юджии. Нет, не стоит беспокоить. Может, он заснул впервые за несколько дней. Сама должна справиться. Она свернула свиток с подсохшими чернилами. Виноград сложила в миску, связки рыбы подвесила на верёвке от бывшей занавески, прежде разделявшей комнату на две части. Собрала котомку – вдруг понадобится для зерна – скинула дверной крючок с петельки и покинула дом.
Вроде бы ничего не изменилось за дни её отсутствия, но в то же время Мана чувствовала, что произошла неуловимая перемена; так бывает между летом и осенью, когда будто надламывается что-то в обычном, сначала незаметно, а потом всё более и более, и понимаешь, что возврата к прежнему не будет.
Она почти бегом бежала к площади, прижимая край платка к лицу: теперь ей казалось, что смерть разлита повсюду. По дороге никто не встретился, лишь издали она увидала людей. Люди что-то выносили из дальнего дома и грузили на тележку. Мана решила, что это выносят покойников и их имущество, и в страхе юркнула через проход между домов на соседнюю улицу.