Итхуз весь день просидел дома. Ему казалось, что родители напрасно опасаются: у его старшего брата обычная лихорадка. Однако к ночи у Дамана усилился жар, появились боли в груди. Итхузу пришло на ум сбегать в дом, где жила Мана. Если посчастливится, он, может быть, застанет и самого доктора Саакеда. У Маны же ему без труда удастся выпросить для брата какое-нибудь лекарство.
Увидев белый знак, Итхуз смутился и растерялся. Ещё утром он разговаривал с Маной, а вот теперь дверь её дома заколочена. Как могло случиться, что она заболела? Ведь их не было в городе. И, говорят, бурой язве нужно несколько дней, чтобы проявиться. Должно быть, в доме уже были больные, ведь доктор Саакед мог заразиться от кого угодно. Заперли ли Ману вместе с хозяевами? Или она вернулась утром, увидела заколоченную дверь и решила найти приют где-нибудь в другом месте? Но где? Кто решится открыть свои двери для неё? Быть может, она сейчас где-то бродит, ища места для ночлега, одна, на безлюдных, глухих к страданиям улицах?
Он уже направлялся восвояси, обогнув бывший сарай плотника, как вдруг дверь на противоположной стороне отворилась, и темная фигура разорвала дрожащее пятно света, отбрасываемого домашним светильником. Человек вышел, Итхуз без труда узнал в нём доктора Саакеда. Он заволновался: разве может больной язвой вот так спокойно выходить из своего дома? Окликнуть? Вдруг он сейчас уйдет?
Саакед между тем прикрыл дверь, медленно и даже как-то грузно опустился, присев, по-видимому, на какой-то предмет, находившийся во дворе. Итхуза от него отделяли несколько шагов да низенькая, едва доходившая до пояса, каменная ограда.
– Господин ?
– Что? Кто здесь? – доктор резко выпрямился, пытаясь на слух определить, где находится человек, его окликнувший.
Итхуз подошел, так, чтобы оказаться напротив; испуг и волнение сдерживали его язык, запинаясь, он поведал свою заботу. Юджии выслушал его, иногда переспрашивая, потом велел подождать, вернулся в дом и через некоторое время вышел уже в маске, с сумкой через плечо и фонарём в руке.
– Идём, – сказал он, поднимая фонарь, чтобы осветить Итхузу и себе дорогу.
Когда господин ушел, Мана убирала со стола. Они только закончили поминальную трапезу, которую девочка приготовила из того, что было в доме. Если бы она не назвала ужин поминовением, Саакед вряд ли притронулся к пище. Он весь ушел в себя. Это было не только горе. Тайная, мучительно-неразрешимая дума владела им, и он, всечасно находясь с нею в беседе, был не подвержен всему внешнему. Мана знала, что обычно говорят при поминовении, но слова как-то не шли, и, боясь нарушить внутреннее уединение господина, она тоже молчала. Увидев, что Юджии собирается навещать больных, она подумала, что это к лучшему, и что, может быть, врачевание отвлечет господина.
Её теперь волновало, как сказать Юджии о встрече с Филлусеном, и как уговорить доктора покинуть город. Чутьё подсказывало, что после смерти Берджик Саакед еще менее склонен дорожить своею жизнью. Она решила не ложиться спать, и, дождавшись господина, обо всем рассказать ему.
Но время текло медленно. Вспомнив о том, что давно не прикасалась к свиткам, Мана захотела от нечего делать разобрать их. Саакед хранил записи в большом продолговатом футляре, все вместе, нередко перемешивая тексты. Время от времени Мана наводила в рукописях, как ей казалось, более-менее надлежащий порядок и Юджии никогда не высказывал своего неудовольствия по поводу ее вмешательства.
Она без труда отыскала большой футляр. Скрестив ноги на жёстком деревянном ложе, прежде служившем постелью в лечебнице, а ныне лишенном тюфяка и покрытом лишь куском парусины, поставив светильник как можно ближе, Мана погрузилась в чтение.
«Халлен давал мне кров и пищу, поэтому я считал справедливым, что любое вознаграждение за мой скромный труд должно принадлежать учителю. В то время у меня был уже довольно большой опыт работы. Всё чаще мне поручалось наравне с лучшими учениками производить сложные иссечения, не говоря о лечении переломов, вывихов и различных ранений. Я был удачлив, мою руку считали лёгкой. Но, размышляя о своих и чужих удачах и неудачах, я приходил к мысли, что известные, многократно опробованные приемы всё же приносят несовершенные плоды. Мне казалось, что в ряде случаев можно было бы применить более рискованные средства. Эта закваска бродила в моей голове, не находя выхода через язык, и всё более меня опьяняла.