Егоров сказал дочери Буцыло, что хотя революционный настрой ее отца в данный момент сместился в эстетическую плоскость, обольщаться не следует. Революция прячется в искусстве, как дьявол в деталях. Ленин проницательно назвал Толстого «зеркалом русской революции». А дьявол, зачем-то добавил Егоров, прячется в зеркале.
«Вот как? — одарила его синим искрящимся, как осыпала сапфирами или ослепила лазером, взглядом изображающая из себя рядовую труженицу богатейка. — А я думала, дьявол прячется в добавленной стоимости на все без исключения товары и услуги, которая идет на содержание чиновничьего аппарата».
Егоров как психиатр отметил, что, выбирая себе роль, она перестраивает под нее сознание, то есть играет с чувством.
«Зарплаты в России сейчас, — продолжила дочь Буцыло с необъяснимым для миллиардерши, но естественным для женщины из народа пафосом, — значительно ниже, чем во многих странах, а цены — неизмеримо выше. В этих ножницах он и прячется. И ими же незаметно перерезает нить, на которой висит власть. Но смена власти, — покачала головой, — это, к сожалению, не изгнание дьявола. Мой отец, — посмотрела на часы, — лет пятьдесят назад опубликовал то ли в „Гранях“, то ли в „Континенте“ статью под названием „Дьявол и революция“. Он не любит о ней вспоминать, считает устаревшей, а по мне так она весьма актуальна».
«Кто главный революционер? — Егоров статью не читал и задал вопрос по наитию: — Христос или дьявол?»
«Два финансовых гаранта внутри одного проекта, — ответила миллиардерша. — Кредит берется при жизни у одного, чтобы сделать счастливой жизнь других, на очень выгодных условиях. Но не получается. Возвращать неподъемную из-за набежавших процентов сумму приходится после смерти на Страшном Суде».
«Как же он распоряжается столь значительным капиталом?» — полюбопытствовал Егоров.
«Закапывает в землю, — ответила финансистка, — сжигает в огне, топит в воде, развеивает по ветру».
«Потому-то у нас… у многих из нас ничего нет», — вздохнул Егоров.
«Кроме счастья, — неожиданно подмигнула ему дочь Буцыло, — или свободы от счастья, что, в принципе, одно и то же».
Уже не рядовую труженицу изображала она из себя, а искушенную политологическую даму, заматеревшую в публичных диспутах о судьбе России. Это было уже не раздвоение, а растроение личности. Электрон, вдруг вспомнил Егоров строчки Ленина, написанные задолго до создания ядерного реактора, столь же неисчерпаем, как и атом.
И на этом, подумал Егоров, процесс деления отнюдь не останавливался.
Он хотел продолжить беседу, спросить, не идет ли речь о некоем сговоре сторон с целью извлечения максимальной прибыли, но миллиардерша заявила, что опаздывает на фитнес. Егоров понял, что мнимая ее простота, как революция в искусстве, а дьявол — в зеркале, в хищно щелкающих ножницах и в добавленной стоимости, прячется в… практичности. В сауне, в бассейне бриллианты только мешают.
Дед Буцыло к этому времени совершенно освоился в Сети БТ. Некоторые его вирши даже поднимались в «топы», то есть в десятку лучших.
Честно говоря, Егорову эти строчки не понравились. Он проголосовал «против». Гораздо больше ему понравился другой стишок деда:
…Егоров извлек из конверта деньги, предложил деду разделить их, при условии, что тот не отправит свою долю лимоновцам, но дед отказался. В пансионате он живет на всем готовом, наличие лишних денег там не облегчает, а осложняет жизнь.
Ему нравились молодые нацболы, но не нравился их вождь. Дед заметил, что тот сильно смахивает на старого козла.
«Любой человек в старости смахивает на какое-нибудь животное, — заметил Егоров, невольно скосив глаза на зеркало, висевшее напротив его кресла. — Хотя животные доживают до старости гораздо реже людей. Чем плох старый козел, или… заяц?» — Беседуя с пациентами, Егоров следил за выражением собственного лица. Искренность заканчивалась там, где начиналась скука, а ему не всегда удавалось ее скрывать.