«Пойдешь главврачом?» — предложил Игорек.
«Не пойду», — ответил Егоров.
«Почему, Кеша?» — ласково назвал его по имени Игорек.
Егоров заключил сам с собой мысленное пари, что Игорек скажет ему какую-нибудь гадость. А еще подумал, что зря заговорил с Игорьком про депутатство. Для этого тому придется поменять фамилию. Перед глазами возник неотвратимо преобразованный несознательными избирателями плакат: «Голосуйте за (с)Ракова!». Егоров вспомнил другой плакат — из детства — они тогда жили на Красной Пресне: «В ДК „Трехгорная мануфактура“ поет Галина Невзгляд». На плакате она была в шарфике с блестками и с грустными — с поволокой — глазами. От дома до школы он насчитал одиннадцать плакатов, и везде в фамилии певицы буква «г» была переделана на «б».
…В институте на общих лекциях они обычно сидели рядом, обсуждая достоинства и недостатки сокурсниц, а иногда и преподавательниц.
«Егоров, во-о-он!» — однажды оглушила его иерихонским каким-то воплем преподавательница, читавшая курс введения в психологию.
Ей было сильно за тридцать. Она была довольно симпатичной и стройной женщиной. Своим необъяснимо грустным взглядом она напоминала давнюю Галину Невзг(б)ляд. На милом ее лице тоже как будто застыла какая-то обида, которую уже ничто не могло растопить.
Она благоговейно относилась к доктору Фрейду, и ей очень не понравилось, как Егоров на практических занятиях проанализировал умозаключение, высказанное в «Теории сновидений» отцом психоанализа, относительно того, что длина члена мужа непосредственным образом влияет на частоту появления в сновидениях жены куста можжевельника, а также собирания в лесу (в нескромной позе) брусники.
Егоров предположил, что в действительности явившуюся на прием к доктору Фрейду женщину беспокоил бурный рост волос на лобке (куст можжевельника) и фантомные воспоминания о таком редком явлении, как оргазм во время потери девственности (сбор в лесу брусники в нескромной позе).
«Придержите свой грязный язык, Егоров!» — с отвращением, как от матерщинника в общественном транспорте, отшатнулась от него преподавательница.
А в тот раз, когда она оглушила его воплем, Егоров и не думал посягать на авторитет доктора Фрейда. Наоборот, использовал его как тот самый рычаг, которым Архимед собирался перевернуть землю.
«Почему она все время такая обиженная?» — помнится, спросил у Егорова Игорек.
Егоров не собирался отвечать на глупый вопрос, но мысли на лекциях текут прихотливо, поэтому, спустя какое-то время, он объяснил товарищу, что, по всей видимости, дело в психологической травме, каким-то образом связанной с так называемой первой любовью.
«Думаешь, ее хамски отодрал какой-то пижон, — уточнил Игорек, — порвал целку, а потом заявил, что она заразила его трихомонадой?»
«Да нет, — поморщился Егоров, — все тоньше».
«Это как тоньше, — заинтересовался Игорек, — как у зайца? Вроде трахнул, а девственности не лишил?»
«Первая любовь, как писал Есенин, буйство глаз и половодье чувств, — объяснил Егоров. — Она приходит в гости к любимому человеку, думает, что все будет возвышенно, красиво, а эта пьяная скотина сначала угощает ее пивом, а потом предлагает заняться анальным сексом».
«Почему анальным?» — удивился Игорек.
Но ответить Егоров не успел, оглушенный воплем: «Во-о-н!»
Оказывается, она зашла им за спину через пустой ряд, и пока все сосредоточенно конспектировали, слушала их разговор. «Вместе сра… со студентом Раковым!» — выдохнула преподавательница.
«Как же она смогла влюбиться в алкаша и анальщика», — спросил Игорек в коридоре, как о состоявшемся факте биографии преподавательницы.