Но трудился ли, как когда-то прежде, не за страх, а за совесть Виктор Николаевич на этом своем новом поприще? Ну, сидел в директорском кресле (у него все же медицинское образование, а в ООО, занимающемся здоровьем населения, без него — никуда!), что-то подписывал, совещался с поставщиками о чем-то мутном, липком с ними договаривался. Но дело, которым он якобы управлял, и без него справлялось со всеми щекотливыми моментами, само преодолевало непреодолимые преграды. Можно сказать, вершилось без участия Виктора Николаевича.
Еще зимой ему было чудно` и весело ощущать себя любимчиком судьбы, человеком, которого вдруг полюбили деньги, делавшие все для того, чтобы и он полюбил их в ответ и уже не мог без них обходиться. И день и ночь только бы о них и думал, только бы их и ласкал своими рабочими ладонями, постепенно забывая о том, кто он и для чего явился на свет Божий.
Но ближе к весне, когда пошли иски и начались судебные заседания и недовольные (кинутые, обманутые, введенные в заблуждение) фирмой Виктора Николаевича граждане один за другим начали терпеть сокрушительные поражения в зале суда, поскольку юрист фирмы, где директорствовал Виктор Николаевич, был прежде человеком судебной системы, имеющим рычаги воздействия и знающим, на кого и как надавить, чтобы забуксовало, а то и вовсе не пошло, Виктор Николаевич скис.
«Все путем! — говорил ему владелец фирмы, школьный приятель Валера, с детства носивший прозвище Харитон, пригласивший Виктора Николаевича втюхивать чудодейственную медтехнику и БАДы лопоухому населению. — У меня все схвачено! Только так бабки и делаются! Не парься! Надо было им смотреть, что подписывают! Мы-то здесь при чем, а, Витаха?» — и Виктор Николаевич мрачно качал головой, мол, понятно, что только так и делаются бабки, и мы, конечно, ни при чем, и кушал без аппетита и не чувствуя вкуса, и не пьянел после бутылки «Белуги».
Как-то, очнувшись на какой-то шлюхе, разбитый, пышущий вчерашним алкоголем, он почувствовал внутри звенящую пустоту и понял, что потерял какую-то важную часть себя. Неприметную, но жизненно необходимую. Потерял и растерялся. Ему требовалось вспомнить, что именно он потерял, но вспомнить никак не получалось, хоть оно, неуловимое, вертелось у него в мозгу. Вертелось да вот никак не могло сорваться с языка. Какая-то мысль все мелькала в голове, но он, подписывающий нужные бумаги и жмущий ладони нужным людям, никак не мог на ней сосредоточиться…
Вот и сейчас, завернутый в простыню, он сидел за липким дубовым столом, на который была вывалена вяленая и копченая закусь, упершись взглядом в бастион бокалов с чешским пивом вокруг початой бутыли шотландского виски, и пытался вспомнить что-то важное из своей прошлой жизни. Возле стола крутились небрежно завернутые в полотенца Белка со Стрелкой — бодрые, румяные проститутки, норовившие влезть Виктору Николаевичу на колени и вывалить ему под нос свое богатое внутреннее содержание. Виктор Николаевич уныло отбивался от Белки и Стрелки и сосал чешское пиво, надеясь, что оно зальет в нем пустоту. А счастливый Харитон не смолкал: брызжа слюной, делился восторгами от побед своего юриста в судах, хохотал, вспоминая физиономии истцов, прикладывался то к пиву, то к виски, то к Белке, то к Стрелке.
Виктор Николаевич слушал Харитона и не слышал его. Уже месяц как он ненавидел Харитона. Харитон, поднявший Виктора Николаевича с самого дна, можно сказать, сделавший голодранца человеком, был продуктом новой эпохи, уже обживавшей страну, народу которой справедливость всегда была дороже денег, эпохи, строящей на ее развалинах империю лютой жадности и беспринципности. Когда-то явившийся сюда по приглашению Харитона, Виктор Николаевич наконец понял, что ошибся дверью. Всё, абсолютно всё здесь было ему не по нутру — и люди, и нравы, и слова, и поступки… Но нутро его постепенно свыкалось со всем этим, и выйти за дверь Виктор Николаевич не торопился. Да и можно ли было выйти отсюда по своей воле, если этой воли уже не осталось, если даже костюм за восемь тысяч сидел на нем как влитой и не собирался его выпускать из своих объятий?!
Потерял Виктор Николаевич себя, всего себя сдал с потрохами новым временам. И не было больше ему ходу назад. И потому он пил и ел с Харитоном да уныло жулькал Белку со Стрелкой, надеясь скоро стать почти каменным, бесчувственным и потому неуязвимым для всякой душевной болезни, чтобы больше не ощущать в себе ничего ноющего, саднящего, человеческого, а только с аппетитом есть, пить да жулькать. Попался Виктор Николаевич, вляпался, влип, неудержимо становясь как все в эти наступившие времена.