Белка со Стрелкой, в чем мать родила, белугами плескались в бассейне возле жирного Харитона, и Харитон разве что не тонул от этого своего счастья. Виктор Николаевич старался не смотреть на вакханалию и спешил побыстрее напиться — лупил вискарь прямо из горла` — ждал опьянения.
В отдельный бокс к ним заглянул банщик, чтобы прибраться.
—Закурить найдется? — спросил банщика Виктор Николаевич.
Спросил не потому, что хотел закурить (он давно бросил), просто наедине с собой ему было невыносимо, и он должен был что-то сделать или сказать, чтоб не свихнуться от той, неуловимой, не дающей покоя мысли, за которую ни трезвый, ни пьяный он никак не мог теперь зацепиться. И глаза его бегали…
—Найдется. Только вы такие вряд ли курите. — Усмехнувшись, банщик протянул Виктору Николаевичу пачку.
Тот повертел пачку в руке, вглядываясь, и по слогам, словно не веря написанному, прочитал:
—«Арк-ти-ка»…
53
В тесном, как привокзальная пивная, зале, набитом немытым людом (тут спали на скамьях, спали на полу под ногами у сидящих, даже стоя спали, подперев стену спинами), в перепревшей атмосфере всеобщего ожидания и надежды, он сидел уже несколько часов после прилета в Поселок — ждал вертушку на остров. Заполярная экспедиция мигом ответила на его телеграмму — срочно запросила его к себе (главный инженер затребовал!). И потому первый же вертолет туда обязан был взять его на борт.
Рядом с ним, вжав его в подлокотник литым боком, сидела восьмипудовая баба с баулом на коленях и, без остановки откусывая от пирога с ливером, жевала, проглатывала, стряхивала крошки с безразмерной груди под ноги. Он подумал, что это даже хорошо, что баба жует, потому что, если б не жевала, без остановки говорила б, и тогда — караул! Для всех, но для него — особенно. Под ногами у жующей бабы, животом на бетонном полу, подмяв под себя рюкзак и накинув на голову капюшон, спала какая-то девица в зеленых геологических штанах и куртке, не то бичиха, не то автостопщица, тертая, мятая, замурзанная.
Поскрипев в эфире, диспетчер объявил: «К сведенью пассажиров, летящих в Заполярную экспедицию…», дальше следовал список фамилий этих самых пассажиров, и девица проснулась. Села, стряхивая с себя остатки сна, нахмурилась, вслушиваясь в сообщение диспетчера. Потом, почувствовав на себе чужой взгляд, резко повернулась.
—Чего смотрите? — выплеснула она с вызовом сначала в лицо восьмипудовой, потом и ему, вжатому восьмипудовой в подлокотник. И в этом ее вызове, помимо отчаянной смелости, он уловил и подлинное отчаянье. Ненакрашенное, осунувшееся, но довольно миловидное лицо с мальчишечьей челкой.
«Точно, автостопщица. Куда ж ее дуреху занесло!» — Он усмехнулся и отвернулся к окну.
—Скажите, — продолжала девица уже миролюбивей, усаживаясь на свой рюкзак и обращаясь именно к нему, а не к соседке, — в том списке на посадку не было Надежды Щербиной?
Он удивленно вскинул брови.
—Не было. А… — он замялся, — Надежда Щербина — это вы?
—Мы, — кивнула головой девица. — Гад этот Конфеткин. Неделю меня тут маринует, никак не могу попасть в списки. Не пускает, морда круглая!
—Значит, вы на остров? И зачем, если не секрет?
—За медведем, — тихо ответила та, потом повернулась к нему, вглядываясь в его лицо, словно пытаясь разглядеть в нем знакомые черты, но тут же отвела взгляд, вздохнув. Видимо, не разглядела.
—За медведем?
—Да. За отцом…
Когда диспетчер наконец объявил посадку на рейс в Заполярную экспедицию, едва ли не треть люда, заполнившего зал ожидания, зашевелилась, поднимая удушливые волны испарений перепревших тел, и с сумками, рюкзаками, вьючными ящиками хлынула на летное поле. Восьмипудовая, не переставая жевать, также направилась туда со своим баулом, раздвигая, как дредноут океанскую волну, оставшийся в зале народ.
Надежда заплакала, уткнув лицо в колени. Он положил свою ладонь ей на плечо.
—Хватит плакать, пошли, а то опоздаем.
—Меня нет в списке, — жалобно, как ребенок, сказала та.
—А мы без списка полетим…
Возле Ми-8 уже толпились пассажиры.
Удивительное это дело — видеть людей, радостно спешащих на посадку в вертолет, который должен доставить их с материка на… заполярный остров, где нет ничего, кроме этого самого заполярного острова, то есть каменистой пустыни, нагромождения валунов, болотистой тундры да сопок, покрытых снежными шапками. Но именно туда и спешат эти люди. Потому что там их дом. Или же — услышать где-то в Московском аэропорту, как измученная пересадками мать просит своих малолетних мальчишек потерпеть еще немного (это здесь-то? в роскошной Москве, в разгулявшейся, разыгравшейся, почти разложившейся столице?!), потому что скоро они будут дома, в родном Оймяконе, где пятьдесят пять градусов ниже нуля и где можно наконец-то вдохнуть полной грудью.