—А что нужно свободному человеку?
—Ничего… — Наконец он открыл глаза, и его губы растянулись в невольной улыбке. — Там, на острове, я завожу свой тягач и — по сопкам, по распадкам, по руслам рек — лечу туда, куда рвется моя душа. Вхожу в палатки, в охотничьи зимовья к разным людям, хоть многие здесь и не считают их людьми, и все они — личности, да, неудобные, непонятные, но подлинные, как та земля, по которой они ходят, и небо, которым дышат. И ничего им не надо от жизни, кроме тамошней воли. И все у них есть, потому ничего, кроме того, что у них есть, им и не нужно. Сутками я еду от одного выброса к другому, ем на ходу, даже сплю на ходу, и мне порой кажется, что я не еду, а лечу, потому что там у меня за спиной всегда крылья. И нет там больше никакого Виктора Николаевича, нет даже Витьки. Есть только Витаха — счастливая, пьяная от свободы птица…
54
Как легендарный маршал Шапошников, Иван Самоваров в своем кабинете навис над геологическим разрезом «Ивановского рудопроявления». Однако он не напевал себе под нос «Броня крепка и танки наши быстры» или «Не кочегары мы, не плотники», не хмурил кустистых бровей командарма, по-генштабовски не напрягал извилин. Он — пыхтел от обиды. Его, начальника экспедиции, только что выставили за дверь камеральной комнаты, где грозный член-корреспондент, главный геолог, главный инженер (хоть и не его это дело!) и, разумеется, сам начальник экспедиции Иван Самоваров обсуждали последние результаты исследований и обменивались мнениями на их счет. Начальник экспедиции по привычке лез во все, даже в то, в чем не смыслил ни бельмеса (а как же? ведь именно он был тут самый главный!), и на все имел свое самоваровское мнение. Он оспаривал, критиковал, высмеивал, а то и вовсе игнорировал мнение коллег и драчливым петушком наскакивал на присутствующих в камеральной комнате. С ним вежливо не соглашались, его терпеливо отговаривали, ему мягко, но убедительно доказывали его неправоту и почти нежно выслушивали ту ахинею, которую он нес, боясь, что, если только смолкнет, тут же перестанет быть начальником Заполярной экспедиции. Каким образом перестанет? Ведь для этого нужен приказ министерства! А вот перестанет, и все. И, уже захлебываясь на высокой ноте, Иван Савельевич сопротивлялся и изо всех сил тянул общее одеяло на себя. Долго это продолжаться не могло. Все собравшиеся здесь должны были принять довольно трудное решение о направлении дальнейших поисково-разведочных работ и обосновать это решение для министерства, чтобы последнее выделило экспедиции дополнительные средства. Член-корреспондент ерзал на стуле, скрипел зубами и катал под кожей на скулах желваки. Его дочь понимала: еще немного — и папа выскажет вслух, да еще при свидетеле, все, что думает о ее пожилом ребенке. Решительно взяв Ивана Савельевича под руку и нашипев ему что-то устрашающее в ухо, Мамалена выставила супруга за дверь.Мамалена всерьез боялась, что папа, услышав из уст Ивана Савельевича еще какую-нибудь дичь, взорвется. Да так, что уже сам выставит пожилого ребенка за дверь с какими-нибудь обидными для последнего словами, например: «У нас тут и без сопливых скользко!» И тогда уже не видать ее Ванечке от грозного члена-корреспондента былой поддержки на всех уровнях…
Тут кто-то вкрадчиво поскребся в дверь начальника экспедиции. Иван Савельевич не отреагировал, он был все еще смертельно обижен на жену, тестя и главного инженера и полагал, что это кто-то из них пришел с ним мириться.
—К вам можно, Иван Савельевич? — В приоткрытую дверь наполовину протиснулся толстый человек в отливающем молибденом костюме, несколько великоватом ему, но все же великолепном, как царская порфира. В руках у человека в костюме был добротный кожаный портфель, а на розовом, как филе индейки, лице царила сладкая, как сахарная вата, улыбка.
—Что надо? — рявкнул Иван Савельевич, давая понять посетителю, что тот имеет дело с самим Самоваровым.
— Вы меня не узнали, Иван Савельевич? Я — Конфеткин, Николай Васильевич, из Поселка, начальник базы. Помните такого?
—Да разве вас всех упомнишь. — Увидев сахарную улыбку и оценив подобострастный тон посетителя, Иван Савельевич тут же стер обиду с лица и пришел в себя, как сталевар, глотнувший свежего квасу. Теперь ему следовало по-генеральски (со спичкой, зажатой двумя пальцами, опаляемыми язычком пламени, но этого пламени словно не чувствующими), посасывая и причмокивая, раскуривать вишневую трубку, чтобы, раскурив, пустить кольцо ароматного дыма в глаза этому начальнику базы. Иван Савельевич извлек из кармана трубку, сунул ее в рот, с удовольствием прикусил мундштук и, хлопая себя по бокам, полез за спичками. — Ну, чего тебе?