Терпеть не было сил, но пару минут Иван Савельевич все же простоял у окна, пытаясь разглядеть зарывшегося в снег потенциального противника. Потом, не обнаружив ничего подозрительного, на цыпочках вышел на крыльцо. Посмотрел налево, направо и где-то метрах в ста разглядел «домик». Однако идти до туалета сто метров по открытой, простреливаемой местности — это ли не безумие?! Опасливо озираясь и прислушиваясь к тишине, Иван Савельевич спустил штаны и, присев на порожке, опорожнил изнывший кишечник. Потом воровато спустился по ступеням и, быстро забросав свежим снегом теплую кучу, на цыпочках вернулся в вагончик. Утром всех на буровой поднял Черкес. Узнав по рации о схватке «академика» с медведем, он тут же выехал сюда на своем «болотоходе». Иван Савельевич скромно поблескивал стекляшками, пока молодой специалист, вчера подсказавший Ивану Савельевичу идею схватки человека с медведем, излагал Черкесу суть приключения Ивана Савельевича, убирая уж слишком выпуклые художественные подробности. Кажется, этот добродушный паренек и сам побаивался хищника, поскольку в туалет ходил лишь при свете дня, когда всюду шумели механизмы и люди из бригады незлобно перекрикивались матерными словами.
Округлив глаза (вы что, серьезно?), Черкес смотрел то на голодающих, то на Ивана Савельевича. Наконец опустил голову и покачал головой — все понял. Пообещав буровикам в ближайшие дни добыть им оленя, Черкес пригласил Ивана Савельевича в трактор, чтобы отвезти его возмущенной Мамелене, с раннего утра требовавшей от начальника полевой партии проявить ответственность — найти и доставить пожилого ребенка под мамино крыло.
Спускаясь по ступеням крыльца, Иван Савельевич обратил внимание на то, что сделанный им ночью возле входа сугроб уже начал подтаивать и приобретать характерный буроватый оттенок. Это испортило Ивану Савельевичу настроение и заставило его прибавить шагу.
Пока ехали к Мамелене, Черкес молчал, понимая, что, начни он только расспрашивать «академика» о медведе, Иван Савельевич понесет ахинею. Правда, пожилой ребенок был мрачен и на удивление немногословен: все думал о том, как приютившие его люди рано или поздно обнаружат возле входа в свое жилище его кучу. Хотя, конечно, кучу можно было приписать и медведю, который ночью приполз к вагончику, чтобы хоть таким отвратительным образом отомстить победителю.
Сдав Ваню-простоту его Мамелене, Черкес даже не вспомнил о том, что хотел посмотреть материалы «академика». Какие там материалы! Мамалена со сдержанными причитаниями тут же увела мужа в КАПШ для всестороннего медицинского осмотра, а Черкес поехал в тундру за обещанным буровикам оленем.
Вечером того дня Мамалена ворвалась в вагончик «академиков» и потребовала, чтобы живущие тут люди собирали свои манатки и перебирались в командирский КАПШ, поскольку теперь в вагончике будет начальник отряда Иван Савельевич со своей женой. И хоть всем в палатке будет, конечно, тесновато, но все же лучше им поторопиться, чтобы успеть обустроиться до ночи, а завтра они, если захотят, могут поставить еще одну палатку, чтобы жить уже в двух в свое удовольствие… При этом у Мамылены было такое лицо, что никто не посмел возразить ей.
Ничего бы подобного не произошло, если бы…
Мамалена уже заканчивала медосмотр пожилого ребенка; тот, раздетый до синих сатиновых трусов в жарко натопленной палатке, тяжело, как дредноут, поворачивался к Мамелене то одним, то другим боком, а то и вовсе задом — весь такой румяный, как пудинг. И при этом дудел что-то ласковое, успокаивающее. Мамалена собиралась уже предложить мужу обед, но вдруг возопила: «Ванечка, так это правда? Медведь в самом деле был!» Ваня виновато улыбался, а Мамалена, вцепившись в шевелюру супруга, разглядывала его вихры, пара из которых стала белее снега. В это было трудно поверить, но пожилой ребенок поседел.
30
Последний вертолет ждали дней через пять-семь, и остававшиеся на острове члены полевой партии Черкеса готовилась к эвакуации. Сам Черкес каждый день ездил на своем Т-100 в тундру за оленем — все не мог вволю наохотиться и тайно завидовал механику-водителю ГТТ, завалившему за сезон чуть ли не дюжину рогатых. Витя отнекивался, говорил, что это все слухи, но Черкес точно знал — свои люди донесли ему о Витиных охотничьих победах, да и мясной дух шел по тундре такой, что любому носу было просто никуда от него не спрятаться. Витя, которому все же удалось контрабандно доставить буровикам две оленьи туши (Черкес в тот день был в тундре), теперь только и делал что ковырялся во внутренностях вверенного ему ГТТ. Благодарные Виктору буровики, прежде резавшиеся в очко или ожесточенно ругавшиеся между собой, теперь сутками варили тушенку из добытого механиком-водителем оленьего мяса. Канавщики пилили бензопилами длиннющие бревна плавника, потом кололи дрова. Весь сезон ГТТ и Т-100 доставляли в лагерь выброшенный морем на берег лес. Эти бревна, до белизны отшлифованные льдами, лежали здесь по всему побережью. Их цепляли петлей стального троса, закрепленного на ГТТ или Т-100, и притаскивали в лагерь… Геофизики набивали баулы малосольным омулем (за неделю они наловили его столько, что теперь не знали, удастся ли им все увезти), и ночи напролет расписывали «пулю». Хлебопек Пантюха, израсходовав всю муку на выпечку хлеба и сдав на кухню мешки с остатками окаменевших сухарей, караулил гусей на ближнем озере и в базовом лагере показывался лишь рано утром на час-другой, чтобы узнать последние новости. Хмурое Утро, словно калика перекатный, прибывший в лагерь на своих двоих с котомочкой в руке и спальником за спиной, в коем коротал ночи под языками ледников, пока добирался до лагеря Черкеса, жил здесь в палатке повара.