Приняв бродягу, как родного, и тут же взяв его в оборот, повар каждую ночь читал ему новые главы из своей поэмы «Муки любви», подкармливая терпеливого слушателя пирожными собственного приготовления. Повар боялся, что Хмурое Утро сбежит, не дослушав поэму до конца, и этим разобьет ему сердце (слушатель для поэта важнее жены!), и потому был вынужден печь для него на кухне что-нибудь соблазнительное. Хмурое Утро вежливо жевал угощение, был корректен и сдержан в оценках, но поэма про Степана и Татьяну была неисчерпаема: каждую ночь она прирастала новыми сюжетными поворотами и поэтическими открытиями. Полевики, встречавшие Хмурое Утро по пути в туалет или в столовую, молча смотрели ему вслед и качали головой: боялись, как бы тот не повредился умом.
Коля-зверь занимавшийся последние недели ловлей омуля и заготовивший уже несколько бочек рыбы, перестал являться на обед в лагерь. Но это было его личное дело, ведь охотник был тут сам по себе… Иван Савельевич каждое утро выходил на связь с Черкесом, чтобы уточнить время прибытия вертушки. Медвеборец всерьез боялся, что Черкес забудет его в тундре.
Только Щербин все еще считал свои бочки. Правда, и его уже поставили в известность, когда именно он должен прибыть в базовый лагерь, чтобы не опоздать на рейс. Щербин уверял Черкеса, что будет вовремя, что работы у него еще на два-три-четыре дня — не больше, и в один из дней вдруг появился в отряде Ивана Савельевича и попросился переночевать. Мамалена предложила Щербину раскладушку в вагончике, но тот предпочел — в палатке со студентами. Утром он ушел из лагеря «академиков», оставив Ивану Савельевичу планшетку и сумку с образцами — те самые, полученные им от Хмурого Утра, с просьбой доставить все это в лагерь Черкеса, поскольку таскать их с собой все оставшееся время глупо…
Помимо подсчета ржавых бочек в еще незакрытых на карте точках, с которым он, конечно, затянул, посвятив часть времени обследованию обнаруженного покойным Василь Васильевичем рудопроявления, на острове у Щербина осталось еще кое-что. После всех дел он собирался навестить… Бормана, чтобы попрощаться с псом. Этого можно было и не делать, но память о том, что когда-то он спас приговоренного к смерти пса, грела ему душу и обязывала попрощаться со спасенным. Что-то внутри, однако, подсказывало Щербину, что этот его благородный жест в отношении собаки — лицемерие. Сначала спас собаку, а потом оставил на верную смерть. Зачем же тогда спасал?! Одна, да еще с поврежденной лапой, что лишало ее удачи в охоте, собака не пережила бы бесконечную полярную зиму. Везти ее с собой на материк? Но на что она ему там? Можно было, конечно, доставить пса в Поселок, где он пополнил бы свору бездомных собак. Ну, или предложить там кому-нибудь. Да хоть Березе! Тот наверняка не откажется. (А что ж ты тогда отказываешься?) Но тут возникал Коля-зверь… Охотник был из тех, кто просто так не пугал, даже в шутку, и значит, не шутил, когда обещал разделаться со своим беглым рабом (все это давно выдумал и постепенно вбил себе в голову Щербин, и теперь не желал отказываться от такой поэтичной выдумки).