И все же что-то было не так в этой преждевременности.
Утром он собрался в тундру — подновлять ловушки, но неожиданно показавшийся в небе вертолет остановил его. А что если? Нет, этого, конечно, не могло быть. И все же, развернувшись, охотник быстрым шагом пошел обратно к своему зимовью. Дойдя, рывком открыл дверь, постоял на пороге, глубоко дыша и скользя взглядом по столу, табуретам, сундукам и полкам — все здесь было на привычных местах — наконец, переступив порог, направился к лестнице, поднялся на несколько ступенек к крышке люка, ведущего на чердак, всмотрелся в замок. Тот висел, чуть скособочившись, кажется, никем не тронутый.
Да нет же, Любимов просто посмеялся над ним, предположив, что к его шкуркам могут «приделать ноги». Кто?! Геологи?! Да он с этими мужиками уже столько лет знаком, и никто из них никогда не покушался на его шкурки. Да, бывали случаи — особенно по весне бывали, когда некоторые сработавшие капканы и ловушки оказывались пустыми. Но сказать точно, кто именно забрал его добычу — голодный зверь или человек, было невозможно… Конечно же, шкурки там, в мешках. После последнего визита Любимова, когда хозяин едва не сломал гостю шею, Коля-зверь мог несколько раз на дню открыть замок на крышке люка, ведущего на чердак, — мешки были там, а куда им было оттуда деваться?! — и, успокоившись, вновь закрыть замок, чтобы уже на следующее утро, волнуясь, вновь откинуть крышку люка и убедиться в том, что шкурки на месте. Это походило на болезнь, которая уже не присматривалась к охотнику, но потихоньку лезла в его мозги. Не желая сдаваться психозу, Коля-зверь решил на этот раз не открывать чердак. Спрыгнул с лестницы, чтобы все же пойти в тундру и заняться своими ловушками. Но на пороге остановился в нерешительности.
А что если их там уже нет? Да там они, там! Не может быть, чтоб их там не было…
«А если их там все же нет?» — лезло в голову охотнику, и у него дрожали руки.
Он поднялся по лестнице к люку, лязгнув ключом, свернул дужку замка, потом откинул крышку — мешки были там. Что и следовало ожидать. Охотник выдохнул с облегчением и уже хотел закрыть крышку… Что-то на чердаке было не так. Не так, как должно было быть.
И он понял, что именно: на пол чердака в одном месте падал луч света сквозь щель, неизвестно как появившуюся в надежной крыше зимовья. На коленях охотник дополз до того места и уперся в крышу плечом. Та неожиданно легко поддалась: щель стала шире, и охотник резким движением ладони сдвинул часть крыши — квадрат, явно вырезанный ножом, — в сторону. В образовавшееся окно на чердак хлынул дневной свет, осветив оба баула. Коля вздрогнул: это были не его баулы. Похожие на его, но не его! Дрожащими руками он развязал на одном из них узел: в мешке оказалась ветошь да грязный, промасленный полушубок, вывернутый мехом наружу. Во втором бауле было примерно то же самое…
Тяжелый Ми-6, по зеленое брюхо погрузившийся в рыхлый песок косы, крутил винтами, постепенно успокаиваясь, а Коля-зверь все еще сидел на чердаке с выпученными глазами и смотрел на свои дрожащие руки. Ему было понятно: с этим бортом могут навсегда уплыть с острова его драгоценные шкурки, и тогда его жизнь кончилась. Еще несколько лет назад он бы, пожалуй, спокойно пережил эту утрату и наверняка нашел бы способ отомстить всем этим людям, пусть даже только один из них был вором. Но тогда у него еще не было будущего, он жил настоящим и ему было совсем не больно что-то вдруг потерять, если, конечно, это что-то не оказалось бы его собственной жизнью. Теперь же, когда у него появилось будущее, устремившись к которому, он чувствовал, как все меньше в нем, Коле-звере, остается зверя и все большее место занимает Николай Иванов, как все прочие люди, беззащитный перед жизнью и обстоятельствами, он не находил себе места. И тут ему пришло спасительное, как ему показалось в тот момент, решение: надо затаиться где-нибудь вблизи от песчаной косы и ждать, пока все там не соберутся на посадку со своими вещами. Ведь вор не знает, что Коля-зверь обнаружил пропажу шкурок, и значит, наверняка притащит украденное к вертолету.
Он так и сделал: изнывая от нетерпения и неизвестности, сидел за прибрежными валунами, и когда, кажется, все отбывающие собрались у вертолета, выскочил из засады. Бросался к людям и на людей он скорей от нестерпимой боли, как бросается больная бешенством собака или несчастная сука, у которой забирают щенят на смерть. Бросался, понимая, что делает нечто выходящее за рамки, но ничего поделать с собой не мог. Ведь его шкурки были вовсе не шкурками, они были его будущим; ради них он терпел холод и одиночество столько лет в условиях похуже лагерных, в полном забвении. Ради них он столько лет умерщвлял свою плоть, столько лет умирал для жизни. Только они могли ему подарить новую жизнь, в которой не стало бы уже всего того мрачного, смертельно опасного, бессмысленного, что всегда у него только и было. Шкурки могли вновь сделать из Коли-зверя Колю Иванова. Ни один человек в мире, кроме него самого, не имел на них права. И вот у него украли его новую жизнь, ради которой он столько лет умирал, стащили ее, словно бумажник в автобусе. Для кого-то это были просто деньги, которые следовало быстро прогулять, но для Коли Иванова — все: уютный дом на краю утопающего в зелени поселка и ласковая бобылка с медовыми устами и сахарным задом…