43
Теперь в институтском коридоре Иван Савельевич появлялся с задумчивой серьезностью на лице, чтобы каждый встречный тут же понял, какая сложная и даже противоречивая личность движется на него. Шел он неторопливо и основательно, занимая собой все пространство — так что коллеги невольно прижимались к стенам и робко кивали ему в знак приветствия, а он, в своей глубокой задумчивости, не замечал их. Таким или примерно таким представлялся ему образ полярного волка, одолевшего полярного медведя.
Седые вихры, говорящие о многом, если не обо всем, красиво обрамляли скромный, все еще прыщеватый лоб этого арктического героя. Иван Савельевич теперь мало с кем здоровался за руку, поскольку равными себе считал лишь заместителей директоров, начальников отделов да лауреатов государственных премий. Кстати, он и сам теперь рассчитывал на государственную премию, поскольку материалы, которые он привез с острова (те самые карты, образцы, но главное, дневниковые записи, переданные Ивану Савельевичу Щербиным и переписанные Иваном Савельевичем в собственный полевой журнал, говорили о том, что Иван Савельевич — первооткрыватель. Конечно, считать то, что обнаружил на острове Иван Савельевич, месторождением, было преждевременно, и все пока осторожно называли это перспективным рудопроявлением. Там, на том самом рудопроявлении, нужно было еще работать и работать, чтобы оценить то бесценное, полиметаллическое и, кажется, редкометальное, что надыбал для государства Иван Савельевич. Но все равно это была настоящая слава.Да тут еще история с белым медведем, наделавшая столько шума в институте, которого, как говорили институтские дамы из планового отдела, Ваня обезвредил одной левой, тем самым обеспечив выполнения плана по буровым работам.
Покусывая свою вишневую трубку, предварительно набитую душистым табаком из Амстердама, Иван Савельевич рассеянно улыбался поверх голов курильщиков, хлопал себя по бокам и карманам в поисках спичек. И хлопал так себя до тех пор, пока едва ли не каждый стоявший рядом курильщик не застывал перед ним с протянутой рукой, в которой метался язычок пламени зажигалки. Тогда только Иван Савельевич обнаруживал в кармане спички и, чиркнув одной, начинал раскуривать свою трубку, посасывая да причмокивая. Что вы хотите?! Чтобы полярный волк раскуривал трубку с помощью пошлой газовой зажигалки?!
Но как Иван Савельевич сделался первооткрывателем того, чего и в глаза-то не видел? Поначалу Ивану Савельевичу в голову не приходило, что он может стать первооткрывателем. Вполне искренне он обещал Щербину отвезти его материалы в базовый лагерь и там передать их Черкесу. Но когда в лагере объявили срочную эвакуацию, Иван Савельевич так разволновался, что обо всем забыл, заботясь лишь о том, чтобы в переполненном пассажирами и грузом вертолете ему досталось место у иллюминатора. (Даже Мамалена летела на материк не сидя, а лежа на каких-то баулах.) Планшетку с материалами и сумку с образцами можно было передать по назначению уже в институте. Кстати, перед самым отлетом домой, Ивану Савельевичу и Мамелене удалось познакомиться с записями и построениями, оказавшимися в планшетке Щербина, и Иван Савельевич, пока летел в Питер, задиристо критиковал имевшиеся в дневнике выводы, а Мамалена молчала, поджав губы. Уже дома супруги узнали, что вертолет с Щербиным упал в океан, и планшетка и сумка с образцами Щербина, которые надо было отнести в институт, тут же вылетела у обоих из головы. Однако после того, как в институтском коридоре вывесили портреты Щербина и Березы в траурном обрамлении (конечно, не сотрудники их института, но все же подельники и соратники!), Иван Савельевич, тяжело вздохнув, вспомнил о планшетке и образцах и собрался отнести их Черкесу. Правда, подумал, что лучше это сделать, когда возникнет какая оказия в дружественный институт. Не идти же туда просто так, будто он какой-то посыльный, а не большой ученый?! А что если Иван Савельевич выйдет за дверь своего кабинета, чтобы отнести посылку, и наука, потеряв Ивана Савельевича из виду, прекратит свое поступательное развитие, в результате чего человечество недосчитается чего-то крайне необходимого для себя?! Нет, так тратить собственное бесценное время было непозволительным расточительством. Оказия, однако, упорно не предоставлялась, и первый горячий порыв в сердце Ивана Савельевича незаметно поостыл.