А этот свет и не думал гаснуть. Прижавшись спиной к нарам и пьяно улыбаясь, Щербин понял: только что на ионосферу Земли налетел солнечный ветер, плазменный слой столкнулся с верхней атмосферой планеты, и включилось полярное сияние, полыхнула божественная аврора. Ухмыляясь (все же не пропил мозги!), он представил себе как перевозбужденные атомы кислорода и азота, испускают гамма-излучение, стремясь к минимуму энергии, и потому ночное небо светится миллионами огней: синими, желтыми, красными, зелеными… И все вокруг на земле видно на десятки километров.
Накинув на плечи тулуп, сунув ноги в унты, тяжело хромая, он вышел на мороз. Раненая нога теперь с каждым днем болела все больше, и он все больше хромал. Прогресс у нее закончился той самой ночью, когда Щербин завершил на «болотоходе» переброску всего необходимого из лагеря Черкеса к охотничьему зимовью. Тогда он слишком нагрузил больную ногу, и процесс заживления остановился, а потом и вовсе включился процесс разложения. В аптечке у него уже не осталось бинтов. Закончились витамины и те лекарства, которые когда-то спасли Борману лапу. Ампулы и таблетки были на исходе, даже стрептоцид, которым Щербин пытался сушить гнойную рану.
Недовольно ворча, проснувшийся Борман вышел вслед за Щербиным, так, на всякий случай.
Без шапки, в распахнутом тулупе, ошалело запрокинув лицо в небо, переливавшееся разноцветными огнями, Щербин смеялся. Вселенная, в которой он пропал, сгинул навсегда, показалась ему вдруг маленькой и уютной, чем-то вроде станции метро или собственной квартиры, куда неожиданно для себя он вернулся. Стоя посреди тундры, он пытался вспомнить себя того, давнего, когда-то давным-давно ушедшего отсюда. Ведь все, что было вокруг, казалось ему сейчас знакомым, почти родным И бескрайняя снежная пустыня, сопки, небо, больше не казались ему враждебными. Мир перестал быть соперником и врагом. Напротив, он, светящийся на все четыре стороны света, был сейчас родным домом, и Щербин чувствовал себя его хозяином.
Так вот в чем дело! Он — блудный сын, вернувшийся к себе домой, убежавший от всего ненужного и ложного, только в силу нелепого заблуждения считавшегося когда-то необходимым. Лишь теперь Щербин принадлежал себе, и, значит, — всему. Он стал частью мира, неотторгаемой, необходимой ему частью. И, почувствовав себя частью бесконечного, он ощутил себя огромным, бескрайним… Мир, на который он прежде взирал через оптический прицел вражды, через амбразуру неприятия, не дававшую ему возможности увидеть его целиком, но только раздробленным, хаотично перемешанным, разом открылся ему. Все, что прежде Щербин видел по отдельности, сложилось в одно — цельное, ясное, предельно понятное и единственно правильное, и та война, которую он вел с миром, оказалась заблуждением незрелой души, глупостью обиженного сердца. Он стоял посреди мира, не собираясь от него защищаться, не собираясь на него нападать, ничего от него не требуя, потому что все в этом мире принадлежало ему, потому что все в этом мире было частью его, было им самим. А тот — уродливый, непонятный, опасный — мир, в котором он прежде жил, — всего лишь отражение Щербина в мире. Да, только такое — уродливое, непонятное и опасное — и мог прежде видеть Щербин, поскольку сам был уродлив, нелеп, непонятен и опасен, в первую очередь — для себя самого. В том мире ему нужно было от жизни все, даже то, что ему было не нужно. Здесь же ему не нужно было почти ничего из того, что было нужно там.
Вцепившись зубами в полу тулупа и упираясь всеми лапами, Борман тащил его обратно в избу. Едва удерживаясь на ногах, Щербин смотрел в небо — и представлял себе, как Демиург с бледными, как Млечный Путь, прядями волос, вьющимися у него за плечами, сейчас огромной лопатой швыряет на планету извивающиеся, потрескивающие ворохи электромагнитных зарядов, и те озаряют небо синими, фиолетовыми, красными и зелеными всполохами.