«Погляди, как красиво! И все это я сделал для тебя!» — кричал Щербину Творец, орудуя своей лопатой, и тот соглашался: да, красиво, и чувствовал себя счастливым.
Он смеялся, а Борман тащил его в дом, сердито рычал на него, пьяного. Собака была недовольна: она не любила запах перегоревшего в человеческой утробе спиртного и всегда с негодованием отворачивалась от Щербина, когда тот, крепко выпив, начинал рассуждать о несправедливости мира или же петь что-то протяжное.
Щербин хотел закрыть дверь на задвижку, но его распирало от какой-то необъяснимой радости, от легкости, вдруг вернувшейся к нему, и он не стал этого делать, подошел к нарам и опустился на них. Собака проковыляла к нему, всем своим видом спрашивая, почему он не закрыл дверь. Взяв собачью морду обеими руками, он притянул ее к себе. Упираясь, Борман зарычал.
—Не ругайся, Борман, — сказал Щербин, прижимаясь к собачьей морде. — Бог есть!
50
—Ты только не сердись на Мамулену. Она боится за своего Ивана Савельевича. Боится, что такая вот, как ты, вскружит ему голову и уведет, и погубит этого губошлепа, — поглядывая на сидящую против него рассерженную Надежду, пытался успокоить ее Зайцев. — Ничего дороже, чем Иван Савельевич, у нее нет. И относится она к нему даже не как к мужу, а как к сыну. Детей, насколько я знаю, она иметь не может, да и Ваня вряд ли способен на такой подвиг. Вот она и носится с этим великовозрастным ребенком, как с писаной торбой. Ты как женщина должна ее понять.
—Я не собираюсь понимать эту мамочку и не собираюсь лезть в ее жизнь. Но она ведь лезет в мою! Мне надо на остров, потому что отец — там! — вспыхнула Надежда. — Вам ведь Хмурое Утро прислал телеграмму и просил позвонить мне? И что он просил передать?
—Два слова: «кажется, нашел». Только не будем об этом, прошу тебя, — поморщился старик. — Все это бредятина доморощенного философа. — Он положил ладонь на руку сидящей против него Надежды. — Если тебе так уж надо на остров, туда имеются и другие пути, в обход Мамылены: на рейсовом из Москвы до Поселка, а там уж как договоришься с вертолетчиками. В Заполярную экспедицию вертолеты летают чуть не каждый день — везут и людей, и грузы. Так что возможность оказаться на острове у тебя есть. Только учти: Поселок — не столица, там гостиниц нет. И живут в Поселке в основном — бичи. Знаешь, что такое бич? Бывший интеллигентный человек, отсидевший и, так сказать, осознавший. Это тебе не путевка в Гагры!
51
Солнце, словно соскучившись по острову, наверстывало упущенное за зиму: топило рыхлый снег в распадках и на склонах сопок, сутками висело над головой, заставляя островитян мучиться бессонницей. Теперь едва ли не каждое утро Иван Савельевич выходил из своего командирского жилища, совсем как легендарный командарм из блиндажа: с выдвинутой вперед челюстью (впрочем, не придававшей его простодушной физиономии ни мужественности, ни брутальности), играя роль грозного начальника, вечно недовольного существующим порядком вещей и событий. Ведь если ты всем всегда доволен, какой из тебя начальник большого дела и государственный человек?! Шел он обычно от одного строения к другому, развесисто кроя кого-нибудь по матери (эту манеру он перенял у местных буровиков), бросая в чей-то адрес копеечные замечания или чудовищные упреки. Совсем недавно получивший корочки кандидата наук и еще не залечивший душевную рану, нанесенную ему на защите диссертации, где в самый роковой момент его вырвал из костлявых рук официального оппонента грозный член-корреспондент, он еще не вполне утвердился в своей новой должности, не нашел подходящего образа и потому находился в творческом поиске. Неуклюже и, как правило, невпопад (путем проб и ошибок!) он нащупывал соответствующую своему теперешнему масштабу манеру поведения, подбирал приличествующий своей новой должности порядок слов и арсенал словечек, подходящих для выражения пока что только чувств, поскольку мыслей в его голове давненько не наблюдалось. На плечах у него, словно бурка, колыхался белоснежный командармский полушубок, на голове сидела сдвинутая чуть набок генеральская папаха без кокарды. Кокарду сняла Мамалена, заявив, что «это будет слишком»! Из-под свитера, связанного ему заботливой женой, лезла тельняшка легендарного десантника. Если у Ивана Савельевича не было насморка, то в его зубах дымилась амстердамским табаком вишневая трубка. Если же он сопливил, то Мамалена не отпускала его командовать на улицу и весь день меняла ему носовые платки.