Неожиданно на остров прилетел грозный член-корреспондент с какой-то министерской комиссией. Прилетел, конечно, проведать дочь.
Иван Савельевич докладывал тезисы, переписанные с умозаключений, переданных ему Черкесом, в свою очередь навязанных последнему Мамаленой: бекал, мекал, потел и отдувался. И куда только подевалась его развязная, попахивающая хамством манера, похохатывая, накладывать ладонь на тот или иной фрагмент геологической карты и приписывать исключительно себе достижения целых геологических коллективов?! Но одно дело, сев на любимого конька, гарцевать перед добродушными стариками из ученого совета, относящимися к тебе как к любимому внуку, и совсем другое — убеждать министерскую комиссию в том, что ты — командарм Самоваров, а не ефрейтор Ваня-простота, канающий под командарма.
Мамалена сидела неподалеку от грозного члена-корреспондента, перемигивалась с ним и караулила каверзные вопросы комиссии. Едва такой возникал в напряженной атмосфере актового зала (еще весной здесь было выстроено двухэтажное здание Заполярной экспедиции), Мамалена, не давая даже пикнуть пожилому ребенку, отвечала на этот вопрос — кратко, со знанием дела и в самое яблочко. Члены комиссии крякали от удовольствия, а самые упорные скептики соглашались с тем, что с этим главным геологом, с этим матерым специалистом даже Ивану Савельевичу Самоварову не удастся завалить такое важное государственное дело.
52
Виктор Николаевич заболел. Нет-нет — не грипп, не пневмония, не остеохондроз с артрозом, даже не цирроз печени. Так, пустяк, безделица — душа. Душа в нем заболела, заныла, как палец с сорванным ногтем, и совестно стало Виктору Николаевичу, и неуютно в жизни. Все, что ни делал теперь Виктор Николаевич, не приносило ему радости, удовлетворения. Даже вкусная еда с дорогой выпивкой, даже новенький «форд» с хромированной системой выхлопа, даже две румяные проститутки, летевшие к нему, как бабочки на свет, по первому его зову. Это поначалу он, влезая в костюм за восемь тысяч долларов, ликовал. Это еще зимой, делая заказ в Метрополе, он оттопыривал губы от удовольствия чувствовать вседозволенность и даже не смотрел в чек, оставляя официанту запредельные чаевые, мол, и ты живи.
Он, кажется, ничего и не делал, чтобы деньги текли к нему вот так — косяком в сети. А они текли, еще как текли, словно это не он их ловил, а они сами мечтали быть пойманными и всюду искали Виктора Николаевича, а когда наконец примечали его на берегу, пестрящем ловцами с динамитом и прочими средствами мгновенного достижения цели, пронырами, желающими всего сразу и побольше, тут же шли в его скромные сети. Но выбрали деньги Виктора Николаевича, похоже, не потому, что он им чем-то понравился и они решили его, голодранца, побаловать. Просто у них на Виктора Николаевича были свои планы. Очень уж им хотелось попробовать его, не привыкшего к деньгам, всегда спокойно обходящегося и без денег, на зуб. А вдруг он, прежде живший своим трудом, работавший не за страх, а за совесть (потому как за страх работают только рабы), спасавший людей от смерти и не требовавший за это прибавку к зарплате, всегда знавший, что такое справедливость, но никогда на нее не рассчитывавший, не расколется, не сломается, как все, не станет таким, как прочие, которым деньги давно заменили родину и мать родную? Будто Виктор Николаевич — не как все, будто он и не человек вовсе, а херувим чистейшей воды или даже серафим шестикрылый!