– Да, видимо, они приняли во внимание количество людей, населивших эти райские места, – ворчал он себе под нос.
Лишь углубившись на метр, он наткнулся на что-то твердое. Это были ящики. Его интересовал только один. Вытащив наружу винтовку, упрятанную в чехол, он проверил ее саму, магазин, оптический прицел, и, запаковав обратно, отложил ее. Отложив еще пистолет и пару обойм, он поставил ящик обратно, закопал яму и забросал ее лесным мусором. Прихватив выбранный арсенал, он направился к автомобилю.
Сложив все принесенное в багажник, Шоцкий, вытащил из него большую канистру с водой, взял с заднего сиденья сверток, и снова ушел, скрывшись за опушкой леса. На протяжении пяти минут слышался плеск воды и восхищенное бормотание Ивана Владимировича. Вскоре все затихло. И через минуту к автомобилю направлялся полковник Шоцкий Иван Владимирович, облаченный в офицерский мундир с красовавшимися на нем орденскими планками. Забросив ненужные вещи в багажник, Шоцкий сел в автомобиль, причесался, глядя в зеркало, и положив рядом на сидение фуражку, завел двигатель, и выдвинулся обратно по улице Мира.
Уткнувшись в тупик, в улицу Раздольная, Шоцкий повернул направо, чтобы вернуться на улицу Мира, но случайно проехав поворот, доехал до улицы Советская, где свернул налево, направившись к центру. Но, не проехав и километра, он остановился напротив пустого стадиона.
Улыбнувшись, Иван Владимирович вышел из автомобиля, и встал перед спортивной площадкой. «Давненько я в футбол не гонял». Времени было около шести. Появлялись первые жители станицы, зевая, выходившие из домов и направлявшиеся по своим делам.
– Стадион, – прошептал Шоцкий и снова улыбнулся.
Чуть дальше, за деревьями виднелось здание школы. Шоцкий машинально побрел в обратном направлении, оглядываясь по сторонам. Что-то на него нахлынуло.
«Вот школа! И дети, что учатся здесь, что придут сюда 1 сентября, даже представить себе не смогут, что способны будут творить, когда подрастут. Но, разве дело в воспитании? Возможно. В учебе, которой сопутствует то же воспитание, пропитано этой тенью контроля, установкой на подчинение? Почему так происходит? Почему так происходило испокон веков? Иначе нельзя? Иначе человек становится просто неуправляемым?»
Иван Владимирович шел вдоль улицы, беспечно оглядываясь по сторонам и завидуя жизни в собственном доме, на собственной земле.
«Вот, Андрей, люди живут на своей земле. Они тоже все чего-то хотят, о чем-то мечтают, им радостно, им больно. Они счастливы, они горюют. Это жизнь. И все это контролируется? Все это нужно разломать и построить город мастеров? Возможно, они и не знают ее. Да, я говорю именно о ней! И никогда о ней не задумывались, потому что… потому что им итак хорошо, и они уверены в том, что счастливы».
«А откуда вы знаете про город мастеров? – раздался голос Андрея. – Разве мы стали с вами настолько близки, что я вылил вам все, что у меня накопилось и продолжает накапливаться в моей уже совсем больной голове? Я уже отказался от этой идеи, во всяком случае, здесь, в этой стране. Я шел не туда… я свернул с пути… да и был он, путь, слишком наивен. Вы нам помогали, но я рвусь к ней, наплевав не только на закон и его защитников, но и… мне кажется, я уже не вижу простых людей. Простите, Иван Владимирович, что вы, решив помочь простым людям, оказались пособником преступников, самых обычных преступников…»
«Я не могу тебя слышать, Андрей. Я говорю сам с собой, но уверен, твои мысли на этот счет не сильно отличаются от моей их интерпретации. Но, такова жизнь. Видимо, быть кристально чистым в чьих-то конкретных глазах, это быть до предела подчиненным кому-то, кто направил на тебя эти глаза, и находиться под постоянным контролем. Где и как найти достойную середину? И нужна ли она, это середина? Середина походит на усреднение, на толпу, а толпа… она всегда должна быть под контролем. И отдельно взятый человек, и он же, входящий в какой-то круг, он зависим. И все это у каждого внутри, где-то там, в подсознании, наверное».
«Этого не узнать, не поняв ее. А чтобы к ней прийти, нужно проползти через грязь, это я уже понял, – говорил Андрей. – Это понял именно я, для себя. А после смывать с себя эту грязь! Как? Возможно, есть еще какой-то путь! Но, как его отыскать, и подойдет ли он любому человеку, любому сознанию… да и нужен ли он любому?»
«Тут так хорошо, Андрей! Я знаю, что произошло с Машей, со Славой. Цена. Это цена за то, что они решились на то, чтобы только узнать, кто она… да и есть ли она. А тут хорошо. Солнце только встает. Тут школа, футбольное поле. Тут у каждого свой дом, своя земля. Мне кажется, иногда не нужно бередить людей, которые считают, что они счастливы, даже если они все поголовно зависимы и находятся под неусыпным контролем. Возможно, это их выбор. Им так хорошо».