Кравчук схватился за голову. Он взял стакан, поднес его ко рту, но тот оказался пустым. Тогда он размахнулся и разнес его об стену. Взял другой, налил и выпил. Закурив, он вышел на балкон.
– Ну, Иван Владимирович, дорогой, я тебе устрою пышные похороны, тварь ты такая… паскуда! Весь твой героический путь скрашу. Подохнешь ты у меня наикрасивейшем образом. Полковник Шоцкий провел сомнительно заслуженный отпуск за счет государства в одном из лучших отелей Анапы, ежедневно напивался вдрызг, вел себя крайне непристойно, позорил мундир и, в конце концов, будучи до безобразия пьян, утонул в двух метрах от берега. Вот тебе, сука!
Раздался звонок. Кравчук нехотя взял трубку, но услышав голос, так вскочил по стойке смирно, что чуть не сбил люстру.
– Слушаю! Никак нет! Так точно!
В его глазах застыл такой страх, что он стал похож на манекен.
Из микрофона доносился густой бас
– Виноват… Мой… были планы… округ… вернуть? Есть вернуть… Виноват…
Кравчук закашлялся.
– Виноват. Ее передали. Не могу знать, виноват. Он не сказал ничего конкретного. Виноват, ничего не сказал. Не могу знать. Двое, об остальных ничего… Виноват… Будет исполнено… О последствиях осведомлен… Есть! Так точно. Перерыть собственным носом всю страну, обнюхать границы, но найти беглецов… простите, найти этих сукиных детей. Есть. Виноват… виноват… виноват…
Кравчук плакал.
– Виноват… виноват… виноват…
Густой бас перестал доноситься из трубки, а он все еще держал телефон возле уха. Вдруг, уронив его, он бросился в туалет и припал к унитазу. Его рвало.
– Я дал бой, – тихо произносил Иван Владимирович. – Я дышу, мне хватает воздуха, и я не раб. И моя дочь теперь в безопасности.
– 61 –
Спокойствие, ознаменовавшее две недели, проведенные в Хабаровске, словно приручили Андрея с Оксаной, усыпили их размеренным образом жизни и вместе с этим привнесли сладостную гармонию в их отношения. Куда бы они ни ходили, где бы они не были, они всегда держались за руки; если случалось так, что во время сна их объятья размыкались, они продолжали держаться за руки.
– Как так происходит? – мечтательно спрашивала Оксана. – Первое впечатление, которое ты на меня произвел, конечно, не было отталкивающим, но и приятным его не назовешь. Признаюсь, когда возле меня остановилась черная блестящая иномарка, я ожидала увидеть жирную заросшую морду с маленькими похотливыми глазками. А я увидела тебя, и это меня несколько успокоило, но, не больше. И когда ты в этот самый первый раз вез меня, и после, когда мы несколько раз встречались, ты… меня почему-то раздражал. То ли потому, что ты был такой весь чистенький, у тебя была такая машина, квартира… я не знаю. Вряд ли это играло какую-то роль. Просто… я не могла сказать, понравился ты мне или нет. Да, я увидела твое лицо, когда ты впервые открыл дверь своей шикарной машины, увидела твои глаза. Впечатление не было ни приятным, ни наоборот, ты на меня не произвел никакого впечатления, вот, ровным счетом никакого, его просто не было. Ты был мне безразличен и… раздражал. – Оксана рассмеялась. – Тебя для меня не существовало. Даже, когда ты старался мне помочь, меня это тяготило… Я, наверное, это уже рассказывала?
Андрей улыбался. Они стояли на берегу Амура, на утесе, недалеко от памятника Муравьеву-Амурскому.
– Мне с детства казалось, что мальчику достаточно быть просто красивым, и я в него обязательно влюблюсь, – продолжала Оксана. – Я думала, что если я буду красивой, то в меня будут влюбляться все мальчики. Я перешла рубеж в двадцать лет и, наконец, призналась себе в том, что это не так. Ни то, ни другое. Почему, думала я? Каждый день, разглядывая себя в зеркало, я никак не могла понять, красивая я или нет. Мне не говорили об этом. Никто! Но я же… Я слышала, что достаточно быть красивой, и тебя с руками оторвут в любой театральный институт. Все это было иллюзией. Вся жизнь до встречи с тобой оказалась иллюзией…
– Нет, Оксана, это не так. Не совсем так. Жизнь была, только другая. Просто, это этап. Как полосы в жизни, она, жизнь, полосатая. Вот и все. А последние эмоции, чего бы они ни касались, всегда заглушают предшествующие, и ты о них, заглушенных эмоциях, уже думаешь без трепета в душе, ты, или умиленно улыбаешься про себя, или немножко злишься, также улыбаясь, а то и вовсе о них даже не вспоминаешь. Вот и мне кажется, что жить я начал именно тогда, когда остановился на ночном шоссе и открыл дверь перед незнакомой девушкой. Все пошло, понеслось совсем иначе…