В качестве представителей класса носителей знаний – по логике своего социального положения, если не по свободному выбору, – интеллектуалы обычно рассматривают социальную целостность так, чтобы сделать собственный образ деятельности и жизни центральным для функционирования общества; более того, теоретические модели, которые они производят, обычно изображают общество как социальную целостность, увиденную в перспективе тех задач, которые возложены на класс носителей знаний и ставятся этим классом. Природа таких задач, а значит, и сама точка зрения и итоговая модель меняются параллельно исторической трансформации социального положения и функций интеллектуальных акторов; они также варьируются соответственно социальному контексту, в котором находится и действует та или иная группа интеллектуалов.
Согласно этому правилу, модели, созданные интеллектуалами, которые существуют в академических условиях, будут, вообще говоря, обнаруживать склонность к символическим практикам. В большинстве случаев они будут изображать общество как серию задач по использованию символов, а сбалансированное общество понимать как такое, в котором гарантировано господство определенных символически артикулированных ценностей и норм, а их циркуляция и нарастающая спецификация соотнесена с общественными подразделениями и дифференциацией функций. Примечательная влиятельность и популярность парсоновской модели были вызваны, по крайней мере отчасти, ее «идеальным совпадением» с этой – порожденной социальным контекстом – коллективной тенденцией академического мира. Той же тенденцией можно объяснить тот примечательный факт, что какие бы недостатки академические критики ни находили в некогда всемогущей парсоновской системе, сами они еще больше подчеркивали центральность символического производства и распределения. По мере того как рушилась самоуверенность «модерна» и нарастал плюралистский эклектизм «постмодерна», они заменяли «центральные кластеры», «ценностные иерархии» и «основные координации» на рассогласованные, разрозненные, нескоординированные производства ценностей и смыслов – однако они никогда не ставили под вопрос базовое допущение парсоновской картины: что социальный порядок – это результат манипуляции символами.
По сравнению с этой давней тенденцией академического теоретизирования модель Бентама представляется примечательно иной. Видимо, лучше понять это различие можно, если вспомнить, что Бентам не был (или был не в первую очередь) членом университетского мира. Он принадлежал к кругу интеллектуалов, очень близких к миру политиков, правительственных администраторов и социальных реформаторов, и постоянно вел диалог с этим миром, в большой мере разделяя его заботы и тревоги, его формулировки насущных задач, его выбор инструментов и ресурсов для общественных действий. Неудивительно, что в социальной системе, как она возникает из сочинений Бентама, академический мир или интеллектуалы в их «очевиднейшей для здравого смысла», обучающе-поучающей, роли почти невидимы. Это, впрочем, не означает, что интеллектуалы – лучшие представители «знающего класса» – отсутствуют на итоговой картине. Они присутствуют и, может быть, более внушительно, чем в моделях академического производства – хотя, подобно инспекторам паноптикона, они «видят не будучи видимы».
Модель Бентама сконструирована с точки зрения интеллектуалов как архитекторов, как экспертов, обладающих знанием тех законов, которые руководят человеческим поведением, и тех умений, которые необходимы, чтобы построить социальные условия, в которых от таких законов можно получить наибольшую выгоду. Идеально сбалансированный мир паноптикона – это изобретенный, спланированный мир; продукт знающего, вдумчивого, рационального архитектора. Политики – это строители, работающие по его чертежам. Как только постройка завершена, ни интеллектуал-архитектор, ни политики уже не нужны. Социальная система, которая нуждается в свободных предпринимателях и предлагает идеальные условия для применения их свободы ради общего блага, может функционировать самостоятельно и поддерживать собственное существование без повседневного вмешательства назойливых планировщиков и без бдительного надзора проповедников морали и наставников социальных добродетелей. Но когда все это начиналось, план уже имелся.