Теперь мы вступаем в область возможностей, а не фактов; и даже не вероятных фактов. Подобно всякому будущему, будущее свободы не предопределено. Среди факторов, которые в итоге определят его облик, главнейшую роль играет то направление, какое примут человеческие усилия. А его определят те, кто делает эти усилия. Подобно всем попыткам выявить внутреннюю логику в уже-завершенной-реальности, наш анализ функционирования общества ставит акцент на «системности» его механизма, на точности, с какой индивидуальный образ жизни, социальная интеграция и стабильность целого «подходят друг к другу». Из-за этого акцента общая картина не внушает особых надежд на перемены. В результате анализа потребление предстает как «последний предел» нашего общества, его единственная динамичная, постоянно меняющаяся часть; более того, как единственный аспект системы, порождающий собственные критерии «движения вперед» и потому способный считаться «прогрессирующим». Оно также предстало играющим роль эффективного громоотвода, легко поглощающего избыточную энергию, которая иначе сожгла бы самые чувствительные связи системы, и роль удобной отдушины, отводящей недовольство, напряжение и конфликты, постоянно производимые политической и социальной субсистемами, в ту сферу, где их можно символически отыграть и рассеять. В общем и целом система предстала скорее в добром здравии, чем в кризисе. Во всяком случае, она способна разрешать свои проблемы и воспроизводиться не менее, чем могли в прошлом иные известные системы и чем теоретически могут системы вообще. Мы также видели, что специфический способ разрешения проблем, улаживания конфликтов и социальной интеграции, характерный для нашей системы, имеет тенденцию дополнительно укрепляться благодаря непривлекательности того, что кажется с системной точки зрения его единственной альтернативой. Эта система успешно вытеснила все альтернативы кроме одной: как единственная «реалистическая возможность» наряду с потребительской свободой выявилось подавление, граничащее с лишением гражданских прав. Внутри самой системы не осталось выбора между потребительской свободой и иными видами свободы. Единственный выбор, еще не дискредитированный системой как «утопический» или не реалистический в каком-либо ином смысле, – это выбор между потребительской свободой и несвободой; потребительской свободой и «диктатурой над потребностями», осуществляемой либо в ограниченном масштабе над остатком «дефектных потребителей», либо в глобальном масштабе обществом, не желающим или не способным предоставить приманки развитого потребительского рынка.
Полвека назад Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл напугали западный мир двумя предельно несхожими вариантами грядущей социальной трансформации. Оба нарисовали картины самодовлеющих и самоподдерживающихся миров, миров, которые знакомы с конфликтами лишь как с чем-то аномальным или эксцентричным и немногих оставшихся диссидентов прячут подальше с глаз. Во всех остальных отношениях миры Хаксли и Оруэлла значительно отличались друг от друга. Хаксли создал свой мир на основе опыта пионеров роскоши свободного потребления. Оруэлл, напротив, черпал вдохновение из невзгод первых изгоев развивающегося свободного рынка. У Хаксли – картина обобщенного довольства, поисков наслаждений и беспечности; у Оруэлла – картина обобщенной (хотя и подавленной) злобы, борьбы за выживание и страха. Итог, однако, в общем одинаков: общество, уверенное в собственной идентичности, неуязвимое перед нападением, способное продлевать свои блеск и нищету до бесконечности. В мире Хаксли люди не бунтуют, потому что не хотят; в мире Оруэлла они не бунтуют, потому что не могут. Какими бы ни были причины покорности, оба общества гарантировали себе вечную стабильность с помощью самой простой и удобной меры – устранением альтернатив. Ни одна из двух картин не совпадает с современной системой сколько-нибудь точно, хотя без особого труда можно было бы указать частичные соответствия там и сям. Есть, однако, еще и третья картина, уже пятисотлетней давности, лаконичная и эскизная по сравнению с Хаксли и Оруэллом, но проникающая в самую суть системы, скрепляемой воедино потребительской свободой. Этой картиной мы обязаны францисканскому священнику Франсуа Рабле и его сатирическому шедевру «Гаргантюа» – книге, которая завершается постройкой Телемского аббатства. Телем – это место приятного житья; богатство здесь составляет главную моральную добродетель, счастье – главную заповедь, удовольствие – цель жизни, вкус – главное ремесло, развлечение – высшее искусство, веселье – единственную обязанность. Но в Телеме есть не только чувственные наслаждения и трепет от еще неизведанных удовольствий. Самая примечательная черта Телема – это его толстые стены. Внутри ни у кого нет повода беспокоиться, откуда приходят богатство, счастье и развлечения; это цена их постоянной и изобильной доступности. Никто не видит «другую сторону». Никто и не любопытствует ее увидеть: в конце концов, это же другая сторона.